Бристоу был не первым, кто ходил вокруг да около: люди частенько заводили беседы о погоде, о плате за въезд в центр города, о сортах чая и кофе, лишь бы оттянуть разговор о том деле, которое, собственно, и привело их сюда.
— Я слышал, это слово имеет отношение к зерну, — сообщил Страйк. — Какая-то мера зерна.
— В самом деле? А первая мысль — что оно имеет отношение к стрелялкам или забастовкам,[4] ха-ха… значит, нет… Видите ли, когда я раздумывал, к кому бы обратиться, мне в справочнике попалась ваша фамилия. — У Бристоу задрожало колено.
— Думаю, вы понимаете, как я… какое у меня… в общем, это был знак свыше. Знак от Чарли. Подтверждение, что я на правильном пути.
Он сглотнул, и кадык опять дернулся.
— Это понятно, — осторожно подытожил Страйк, надеясь, что его не принимают за медиума.
— Видите ли, речь идет о моей сестре, — отважился Бристоу.
— Так. Она попала в беду?
— Она погибла.
У Страйка чуть не вырвалось: «Как, и она тоже?» — но вслух он с той же осторожностью произнес:
— Мои соболезнования.
Судорожным кивком Бристоу показал, что соболезнования приняты.
— Я… это нелегко. Во-первых, вам нужно знать: мою сестру зовут… звали… Лула Лэндри.
Надежда, на краткое время вспыхнувшая с появлением этого человека, стала могильной плитой клониться вперед и неумолимо придавила Страйка. Сидевший напротив него посетитель слегка тронулся умом, а может, и окончательно спятил. Проще было поверить в существование двух одинаковых снежинок, чем в родство этого блеклого кролика и бронзовой, длинноногой, экзотической красавицы, какой была Лула Лэндри.
— Наши родители ее удочерили, — покорно объяснил Бристоу, словно читая мысли Страйка. — Мы все были приемными детьми.
— Так-так.
Страйк никогда не жаловался на память; вернувшись мыслями в тот огромный, прохладный, удобно спланированный дом с бескрайним садом, он вспомнил, как во главе складного столика, вынесенного на свежий воздух, восседала томная блондинка — мать семейства, как в отдалении рокотал грозный бас отца, как насупленный старший брат уминал фруктовый торт, а Чарли дурачился и смешил мать своими выходками, но никакой девочки там не было.
— С Лулой вы, скорее всего, не встречались, — продолжал Бристоу, как будто Страйк высказал свои сомнения вслух. — Ее взяли в семью уже после смерти Чарли, в четырехлетнем возрасте. До этого она пару лет жила в детском доме. Мне тогда было почти пятнадцать. Как сейчас помню: я стоял в дверях и смотрел, как отец идет к дому и несет ее на руках.
