Тихими, светлыми глазами Митенька оглядывал домашних, стоящих возле него, и тонкими, исхудалыми пальцами быстро-быстро перебирал чистую белую рубаху на груди, словно хотел что-то отыскать и никак не находил. Тихо всхлипывала Марья, сидя у него в ногах, сурово молчала Устинья Климовна. Жены старших братьев плакали беззвучно, а ребятишки, приткнувшиеся к их подолам, только испуганно озирались и таращили глазенки.
Тихон Трофимович с Тюриным молча прошли в передний угол, встали рядом со старшими Зулиными. Те лишь глянули на них и кивнули.
Никто ничего не говорил, да и о чем было говорить, стоя над умирающим человеком.
Синие, в нитку вытянутые губы Митеньки тронула виноватая улыбка, он вздохнул, прерывистым голосом посожалел:
— Наделал вам хлопот. Уж простите… Жила во мне какая-то оборвалась, и сил не стало. Я такое увидел, страшное, что она и оборвалась. Так всех жалко, как вы будете жить… Терпите. Я-то счастливей вас, уйду, наяву этого не увижу, а вы… терпите, мои хорошие…
Пальцы быстрее засновали, перебирая белую рубаху.
Нависла тягучая тишина. И в ней, в этой тишине, слышно было, как въехала во двор кошевка, как стукнули двери и все обернулись к порогу, на котором появился отец Георгий.
Тихон Трофимович медленно упятился из переднего угла на середину избы, затем вышел на крыльцо, спустился, пересек ограду и только на улице дал волю слезам, которые душили его цепкой хваткой. «Так всех жалко…» — повторял он про себя слова Митеньки, рвал воротник рубахи, осыпая пуговицы на землю, но все равно ему не хватало воздуха для полного вздоха.
И впрямь — жалко было всех, без исключения.
Уже далеко за спиной остался зулинский дом, а Тихон Трофимович шел и шел по Огневой Заимке, не глядя по сторонам и не зная, куда идет. Просто ему надо было идти, и он шел.
За деревней дорога была мягкой от пыли, словно застелена одеялом, шаги совсем не слышались, и стояла вокруг первородная тишина, какая бывает только в тот момент, когда уходит из этого мира чья-то жизнь или появляется новая.
— Погоди, не торопись, — вдруг остановил его негромкий голос. Тихон Трофимович вскинулся: перед ним стояла согбенная старушка, опираясь на сухонький бадожок и ее остренькое, птичье лицо было серьезным и торжественным. — Не торопись, гости сами к тебе подъедут, совсем уж близко, скоро прибудут.
— Какие гости? — тихим шепотом спросил он.
— Твои, твои гости, дорогие. Жди…
— А что будет?
— Что Бог даст.
Старушка исчезла.
