Теперь Тима четко видел, как сзади взбудораженно извивается горб, тряся безжизненное тело Кости, его руки и голова слепо болтались, как у тряпичной куклы, ноги подпрыгивали, будто по ним пускали ток. Ничего более чудовищного он в жизни своей не видел и, находясь на грани потери сознания, понял, что эти пронзительные звуки издает не Костя, а поселившийся на его спине ужас.
Прежде чем похоронить Костю, Тух-Тух долго осматривал горб. Потом он позвал Дильса и что-то показал ему. Тот нахмурил брови и сказал, что сейчас уже все равно.
Позже он поведал Тиме, что возле основания горба, под складкой, Тух-Тух обнаружил совсем тонкий слой кожи, почти прозрачный, как плацента. Он слегка надрезал ее, края тут же разошлись, и внутри обнажилась зияющая дыра, сильно смахивающая на пасть, утыканная острыми, как у акулы, зубами. А еще сбоку проклевывались два щупальца, и какое-то время они вяло дергались. Глаз, который с такой злобой пялился на них, медленно заволакивала молочная пленка. Грубые волоски съеживались, словно горб держали над огнем, как курицу, и скоро осыпались, будто иголки с засохшей елки.
Горб умирал долго и неохотно, и тело Кости даже спустя час еще некоторое время вздрагивало.
– Мир его праху, – сказал Тух-Тух, пока Дильс накрывал то, что осталось от головы Кости. – Так лучше для него."
"Хоронить Костю тоже не стали и просто положили его неподалеку от места, где лежала Яна. Слизни успешно справлялись со своей задачей и, несмотря на полиэтилен, быстро добрались до нее. Груда мяса, которая раньше была обаятельной девушкой, медленно таяла.
В полдень открыли последнюю банку консервов. Каждый съел по ложке, кроме Златы. У нее поднялась температура, и она почти не выходила из палатки. Изредка она что-то хрипло выкрикивала, иногда плакала. Тух-Тух спросил, какое число, и сказал, что осталось ждать три дня. Вот только как протянуть эти три дня?
Тима испытывал сильный голод. Он закрывал глаза и видел еду – спагетти, тоненькие и длинные, слегка поджаристые, с тертым сыром и томатным соусом, куриную ножку с хрустящей кожицей золотистого цвета, восхитительно горячую и дымящуюся, толстый ломоть охлажденной ветчины с ядреной горчицей на мягкой белой булке… Рот заполнялся кисловатой слюной, он открывал глаза, и вместо сочной куриной ножки взгляд натыкался на закопченный котелок, который давно выскребли чуть ли не до дыр, и пустые, вылизанные до блеска консервные банки.
Чай тоже закончился. Пока был бензин, грели кипяток, его и пили.
