Господин Канегисер с непринужденным видом прошел сбоку, минуя рамки, и поманил за собой Славика. Охранник покачал головой и указал на рамку. Господин Канегисер махнул рукой, охранник снова покачал головой, и стало понятно: он хочет, чтобы Славик прошел через рамку. Вообще Славик не любил эти штуки, он всегда боялся, что они взвоют у него над головой или прихлопнут, как старые турникеты в метро. Но ему было совсем не трудно. Он знал: то, на что должна среагировать рамка, даже если оно у него и есть, сейчас глубоко и надежно спрятано.
Улыбаясь, он нарочито неторопливым шагом прошел через рамку и успел заметить на железной перемычке у себя над головой надпись «Духоскоп», отчего-то показавшуюся ему зловещей.
Рамка не сработала. Господин Канегисер выдохнул, и они пошли по выстеленным красными ковровыми дорожками коридорам в глубь здания.
Это точно было какое-то присутственное место, недаром Славик помнил, что ему предстоит визит в учреждение вроде МФЦ. Блестели на дверях латунные таблички, и Славик чувствовал, что за этими дверьми идет важная тихая работа.
Отчего-то ему порой казалось, что эта работа не совсем хорошая, но мысль об этом появлялась ненадолго и тут же исчезала, оставляя лишь смутное воспоминание об отражении собственного носа в мокром донышке чашки.
Из-за угла появился человек в костюме, с лицом важным, но незапоминающимся, как это бывает у чиновников. Человек обратился к господину Канегисеру, тот повернулся к Славику и зашевелил губами.
— Я это… из морга, — ответил Славик, горло у него почему-то сжалось.
— По кадаврам.
Человек преградил им дорогу, опершись на стену рукой, на которой Славик заметил золотое кольцо-печатку с вензелем. И тогда господин Канегисер, заслонив собой Славика, начал какую-то речь. Лицо его было мертвенно-спокойно. Он говорил неспешно, указывая то на Славика, то на черные динамики под высоким потолком с лепниной, то снова на Славика. Тот не умел читать по губам, но ему показалось, что он разобрал несколько слов, и одно повторялось чаще других: губы округляются, потом расходятся в стороны, потом сходятся снова, три слога: «мо-на-да».
Монада. И чем больше говорил господин Канегисер, тем шире раскрывались глаза незнакомца.
В голове Славика грянула бравурная ария, и приятный баритон запел, растягивая гласные: «Кто может сравниться с Матильдой моей? Сверкающей искрами…» Никогда прежде Славик не слышал этой арии, но сразу понял, что нужно делать.
