— Серафим пожал плечами. — Он просто видел карту на его рабочем столе. И там была нарисована красная линия.
— Он запомнил маршрут? Феликс видел конечную точку?
Стеша уже была готова бежать на болото, несмотря на запрет бабы Марфы, сгустившиеся сумерки и едва уловимый запах гари. Начало лета выдалось небывало жаркое. Пожары на торфяниках еще не пылали в полную силу, но ветер уже приносил на своих крыльях горьковатый дым.
— Он хочет выйти к болотному домику. — Серафим вздохнул. — Думает, что один из плавучих островов — это и есть Марь.
— К домику… — Сердце дрогнуло и ухнуло куда-то вниз. — Серафим, мне нужно на болото!
— Тебе не нужно на болото! — Послышался за их спинами голос бабы Марфы. — Ночью на болоте опасно, Стэфа!
— Я не боюсь! — Стеша вскочила на ноги, посмотрела в глаза бабе Марфе."
"— А зря! Даже я боюсь болота, Стэфа! — Баба Марфа покачала головой. — А я знаю о нем поболее твоего. — Она втянула ноздрями воздух. На лице ее появилось какое-то полное отчаяния выражение. — Торфяники снова горят.
А это значит, что он уже проснулся и входит в силу. И ночь — это его время! Он ночью на болоте хозяин!
— Кто? — спросила Стеша шепотом. — Про кого вы говорите, бабушка?
— Про того, на чье покровительство рассчитывала моя безумная сестра.
— Она говорит про Тринадцатого, — вмешался в их разговор Серафим. — Он тоже ребенок Мари, только нелюбимый.
— Настолько нелюбимый, что она не позволяет ему умереть, — сказала баба Марфа. — Он может лишь ненадолго уснуть.
— И как он выглядит, этот Тринадцатый? — спросила Стеша.
— Кто… Что он такое?
— Иногда в небе над болотом появляются крылья, — снова заговорил Серафим. — Крылья из дыма и искр. Это его крылья, Стэфа. Он редко показывается людям, но если коснется живого существа хоть одним своим перышком — быть беде. Он не любит никого, кроме птиц. Говорят, птицы разносят его огонь на своих крыльях.
— Несколько раз загорались дома в Марьино. — Баба Марфа кивнула. — Горящие птицы падали на крыши, залетали в окна.
На моей памяти такое было лишь однажды, летом семнадцатого года. Тот дом выгорел почти дотла.
— Какой дом? — спросила Стеша, хотя уже знала, какой. Помнила обожженные, черные от времени и копоти стены графской усадьбы.
— Моя мать заживо сгорела из-за такой вот огненной птицы, влетевшей в окно ее спальни. Пожар не могли потушить до утра. — Голос бабы Марфы звучал ровно и отстраненно, как будто она рассказывала страшную сказку, а не историю своего рода.
