Серые глаза Фоско остановились на Пендергасте, и на губах графа заиграла улыбка.
– Что ж, мистер Пендергаст, – сказал итальянец. – Прошу, поведайте, как с этим делом связана ваша служба?
Пендергаст спокойно достал бумажник и открыл его медленно, благоговейно, словно шкатулку с драгоценностями. В свете большого зала сверкнул значок.
– Ecce signum![13] – восхищенно воскликнул граф.
Пожилая дама отступила на шаг.
– Вы? Полицейский?
– Специальный агент Пендергаст, Федеральное бюро расследований.
– Ты знал, – накинулась леди Милбэнк на графа.
– Знал и позволил мне сделать нас подозреваемыми!
– Уже когда мистер Пендергаст подошел, – улыбнулся граф, – я распознал в нем полицейского.
– Но я не распознала в нем агента.
– Надеюсь, сэр, – обратился граф к Пендергасту, – информация Эвелин принесет пользу?
– И большую, – ответил Пендергаст. – Много слышал о вас, граф Фоско.
Граф улыбнулся.
– Полагаю, вы с Гроувом долгое время дружили?
– Нас объединяла любовь к музыке и живописи, а еще к их величайшему союзу – к опере.
Вы, случайно, не любитель оперы?
– Нет, не любитель.
– Нет? – Брови графа выгнулись дугой. – Почему же?
– Всегда считал оперу вульгарной и инфантильной. Предпочитаю симфонию – чистую музыку, без мишуры декораций, костюмов, мелодрамы, секса и крови.
Д'Агоста подумал, что граф застыл как громом пораженный. Однако это только казалось. Фоско тихонько смеялся, что было видно по едва заметным волнениям, исходящим из самого нутра тучного тела. Смеялся граф достаточно долго, а затем, промокнув платочком уголки глаз, уважительно захлопал в пухлые ладоши.
– Ну-ну. Вижу, вы джентльмен твердых взглядов. – Он наклонился к Пендергасту и запел глубоким басом, слегка перекрывая шум в помещении:
Braveggia, urla! T'affrettaa palesarmi il fondo dell'alma ria!Выпрямившись, граф просиял и огляделся.
– «Тоска», одна из моих любимых.
Пендергаст слегка поджал губы.
– «Кричи, хвастун, – перевел он. – Как же ты торопишься выставить напоказ остатки ничтожной душонки!»
Все замерли, ожидая, что граф ответит на столь прямой вызов.
Но Фоско лишь улыбнулся:
– Браво. Вы говорите по-итальянски?
– Ci provo, – сказал Пендергаст.
– Дорогой мой, перевести Пуччини так хорошо и сказать просто «пытаюсь» – это, поверьте, самоуничижение. Значит, вам не нравится опера? Надеюсь только, в живописи ваши интересы не столь обывательские. Здесь в зале висит картина самого Гирландайо. Нельзя упускать шанс насладиться божественным творением, идемте.
