"
"Он, наконец, поворачивает голову, и хоть расстояние между нами в несколько метров, мне кажется, что он запросто может протянуть руку через всю комнату, взять меня за шиворот, словно котенка, чтобы вышвырнуть через порог. Но, конечно, так не будет.
Я иду ва-банк и, если бы Адам Романов не хотел садиться со мной за один игорный стол, он бы давно от меня избавился. Разве нет?
Меня коробит от того, что он называет меня «девочка», хотя у нас действительно приличная разница в возрасте: мне двадцать шесть, ему — тридцать пять.
И все же, всякий раз, когда я слышу, как он треплет меня этим словом, словно щеночка, хочется напомнить, что это его жизнь переступила через третий десяток, а у меня еще почти цветущая молодость.
— Я хочу твою фамилию, Адам, — выкладываю карты на стол. — Хочу твои деньги и твое положение. Твои возможности. Просто хочу красивую жизнь, домик, как у Барби, и свой личный «Мазерати». Ты хочешь ребенка, наследника, и я готова его родить. Моя медицинская карта в порядке, я не курю и не злоупотребляю спиртным.
Адам — сирота. Его новорожденным младенцем нашли на помойке, почти синего. Никто никогда так и не узнал, кем были его родители, и почему мать даже не потрудилась отнести ребенка в Дом малютки, а отдала на съедение крысам. Он не был милым ребенком, скорее — клоуном без улыбки, поэтому усыновляли всех, кроме него. Вся его семья — это он сам. Так рассказывала Ира, когда однажды, после второго выкидыша, призналась, что Адам хочет ребенка и гарантии того, что она сможет выносить здорового малыша.
Когда дело будет сделано, она проклянет себя за ту болтливость, хоть вряд ли сестра могла знать, что собственной рукой кладет мне в ладонь пистолет, из которого я в упор расстреляю ее счастье.
— Где гарантии того, что у тебя нет тех же проблем, что и у сестры? — сухо, по-деловому хватко, интересуется Адам.
— Я и есть гарантия.
Никогда в жизни мне не было так тяжело расстегивать пуговицы. Их всего пять, но каждая словно намертво липнет то к пальцам, то к петлям, и только страх испортить брендовую блузку не дает просто вырывать их с корнем.
Но, в конечном счете, я разделываюсь с последней и сбрасываю блузку на пол. Туда же отправляется юбка. Прохладный воздух выталкивает из-под кожи колючие мурашки, но я не позволяю себе ни секунды слабости. В конце концов, я сейчас на витрине, и нужно придать себе товарный вид.
— Осталось двадцать минут, Адам.
— Что будет потом?
— У моего предложения закончится срок годности.
Это блеф.
