В глубоком XVI веке Великая Русь обернулась лицом к лицу с волчьим злом, пытаясь сохранить единство и мир. Царю Иоанну ставшемуся все более безумным от страха за жизнь, приходилось менять роль царя в монахской рясе, в то время как его крестный на Москве стал покровителем в постепенно исчезающем мире....
Эти четверо давно завели протяжную песню про людскую долю и бесталанную жизнь.
Издалека в топях слышался рев сохатого, загнанного в трясину зверем. Лось давно ревел, но уже все тише и тише. Наконец рев совсем прекратился. Кронид сказал сокрушенно:
– Вот и зверя задушила топь!
Никто не обратил внимания на эти слова. Кое-где подавали голоса совы. Мальчик глянул на небо и заплакал. Кронид спросил ласково:
– Чего, родимый? Аль сон какой привиделся?
– Утра боюсь. Солнышка боюсь. Опять лупить станут.
– Ну нет, Петенька, боле не тронут. И так чуть душу живу, окаянные, не выхлестали.
В беседу деда с внуком вмешался углежог, протянул мальчику хлебную корку. Тот покачал кудрявой головой:
– Пить хочу, дяденька.
– Сейчас. Родничок тут под боком.
Мальчик приподнялся, отпил ледяной воды из оловянной кружки.
– Сохатый-то пошто смолк, дедушка?
– Засосало его в топи.
– Значит, не вызволил его господь?
– Из такого клятого места и господу нелегко живую тварь вызволить.
Из-за вывороченных корней показалась голова рыжебородого мужика в драной шапке.
– Ох и ласковый у вас огонек! Как тебе, Петюшка, можется? Дивился я утрось, как ты плети переносил. Сдюжил!
Мужик подошел к костру, огляделся воспаленным взглядом, снял шапку, стал объяснять, зачем явился к чужому костру:
– К нашей стороне гарь наносит. Душит меня кашлем хуже дыма и глаза до слез грызет. Земля в трясине горит. Оттого дух непереносимый.
Кронид кивнул.
– Торфяники горят. Сухота ноне.
– Макарычем зовут. С Чусовой пригнали. Люди сказывали, седни приказчику осьмнадцать душ открылось.
Углежог перебил презрительно:
– То слабожильные.
– Утром и я, кажись, откроюсь. Мочи нет боле.
– Да ты что? – удивленно спросил Кронид. – Дуреешь?
Как бы оправдываясь, Макарыч добавил со вздохом:
– Шесть разиков под плетями лежал. Хватит!
– Гляди-кось, шесть приступов вытерпел, а теперь открыться решил?
Углежог обозленно плюнул.
– Открывайся, дырявая душа! Небось Демидов к прежнему барину на руках тебя отнесет. Здеся как Сидорову козу драли, а там за убег еще почище отмолотят. Хлипкой народ пошел.
– Обещают не отсылать. А здеся под плетями все одно смерть.
– Ты мне лучше, браток, скажи, с чего это Демидову наши сознания понадобились?
– Блажит на старости. Подыхать ему скоро, вот и решил в поминальник наши имена записать.
