Ее стараниями в городе был образован первый женский кружок – который, впрочем, занимался не только пропагандою женских прав, но и помощью словом да делом женщинам, что не в состоянии помочь себе сами.
Женщин таких – Лиза понимала это отлично – было и будет еще ох как немало…
Эпилог
Целых полгода Кошкину счастливо удавалось избегать общества графини Раскатовой. Он нанял квартиру в Петербурге, подальше от Большой Морской улицы, где, как говорили, стоял ее с новым мужем особняк. Десятыми дорогами обходил Исаакиевский сквер, где она могла прогуливаться.
Еще Кошкин всеми силами старался избегать выходов в свет. Даже когда пришло известие об официальном восстановлении его в прежней должности, да Платон Алексеевич лично пригласил отпраздновать в ресторане – вежливо отказался. Ресторан хоть и территориально далек от Большой Морской, был местом фешенебельным. А на грех и вилы стреляют: Кошкин не представлял, что станет делать, если увидит там ее.
В тот вечер, сославшись на нездоровье и отказав Платону Алексеевичу, Кошкин купил цветы в киоске и поехал к Ирине.
Странный это был визит.
Ирина поглядела сперва на розы, потом на него самого и вдруг тяжко вздохнула. Так и не пригласила войти.
– Не нужно вам больше ко мне ездить, Степан Егорович, – тихо молвила она, отведя в сторону взгляд. – И венчанию не бывать. Неправильно это все…
– Глупости какие! Лишь нам с вами решать, что правильно, а что нет!
Кошкин хотел рассердиться – но тут увидел, как из уголков ее глаз катится влага."
"– Я не могу, – настойчивей сказала Ирина.
– Гляжу на вас – а вижу его! И тотчас всплывает в памяти, как он ударил меня, а потом схватил за руку и потащил в сани. Он бы увез меня, если б тогда, по счастью, Виктор не выглянул на крыльцо! Я тогда и поняла, что никогда это не кончится! Гляжу на вас – и вижу, как в том трактире я лекарство ему в чай наливаю, покуда отвернулся…
– Тише! – Кошкин нервно оглянулся, нет ли кого рядом. Легонько подтолкнул плачущую Ирину вглубь квартиры. – Да что на вас нашло?! Мы ведь договорились никогда более не вспоминать!
– Да, простите… – она принялась вытирать слезы.
– Но, покуда вы рядом, я не могу забыть, от чего вы меня увезли.
Снова Ирина подняла на него взгляд – мягкий, но неожиданно решительный. С железной, прежде незнакомой Кошкину ноткою в голосе, сказала:
– Это даже хорошо, что вы меня не любите. Любили бы – мне труднее было б вас прогнать. Уходите! Я полжизни провела в клетке, Степан Егорыч. Не хочу и вторую половину быть в заточении.
