В темном заброшенном городке с колючей атмосферой, где молния пугающе блещет через развалины, и шепчет ветер о древних тайн. Здесь бесконечными вереницами бродят рыжие муравьи-великаны, а капли дождя как будто бы пытаются пробить каменные стены. Это место навевает страх и трепыхание в воздухе — именно здесь ты будешь исследовать таинственный "Темный Инстинкт"....
Все эти детали казались уже малосущественными, главным же было…
— С НИМ надо кончать, — мрачный Сидоров произнес это так, словно переломил сухую хворостину. — Ну и мерзость же все это, если правда… Ну и мерзость!
ЕГО они нашли быстро. Из недр дома плыла мелодия «Шехеразады». Музыка снова рассказывала о чем-то сокровенном, тайном, скрытом от чужих глаз.
Он сидел в музыкальном зале, на столе перед ним стояла полупустая бутылка коньяка. Мещерский ожидал, что разоблачение произойдет шумно, патетично: с истерикой и бурным монологом-речитативом протеста, как и полагается в финале так никогда и не написанной, однако уже успешно разыгранной оперы «Царь Эдип».
— Корсаков, — окликнул ЕГО Сидоров. — Нам надо поговорить.
Он поднял голову. Золотисто-крашеная челка упала на глаза. Он отбросил ее ладонью, их взгляды встретились и…
Мещерскому вдруг стал ясен смысл весьма запутанной фразы: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю».
«Шехеразада» шла своим чередом: отзвучало соло на скрипке, исполняемое мертвой женщиной. Женой, некогда так спешившей вместе с ребенком по Ленинградке в Шереметьево-2, но так никогда и не доехавшей до аэропорта. Простучали призрачные барабанчики, отбивавшие ритм (словно чье-то преданное сердце) в танце влюбленных, и вот корабль Синдбада отчалил от родной гавани и взял курс в открытое море.
Тут Корсаков протянул руку и прибавил громкость.
— Вы меня забираете? — спросил он.
— Нам надо поговорить, — голос Сидорова дрогнул.
— Беседа будет столь же хамской, как и в прошлый раз? — на губах Корсакова блуждала слабая пьяная улыбка.
— Когда ты узнал о том, что она твоя мать? — спросил Сидоров.
Именно после этого вопроса Мещерский — он затаил дыхание, как затаивает дыхание зритель в театре в предвкушении эффектной сильной сцены — ожидал взрыва — того самого ристалища страстей, о котором частенько упоминал Кравченко, но…
Но его ожидания обманулись.
— Этой весной, незадолго до ее дня рождения.
— Как ты это узнал? Откуда?!
— Спрашивал, наводил справки…
— Где? У кого?!
Корсаков небрежно махнул рукой: разве это так важно теперь?
— Когда ты начал свои розыски? После того, как потерял семью?
— Да. Сразу как вышел из больницы.
— Но зачем?!"
"— Я думал. Много думал. Надо же было что-то делать.
