Температура медленно менялась, горячая вода поднималась по трубе откуда-то из обогревателя, вскоре брызги стали теплыми.
Он собрался с духом и шагнул под воду.
Поток воды, ударивший по затылку, заставил его вздрогнуть, но не потому, что это было неприятно. Это было потому, что его тело не привыкло ни к чему, кроме дискомфорта, как будто его нервы были перепрограммированы, и, если дерьмо не причиняло боль, это было неправильно.
Он сказал себе, что скоро привыкнет к новой жизни. Обычной жизни. Лучшей жизни.
И будучи неуверенным в этом, он взял мыло и стал намыливаться.
Пена стекала по его груди, животу, бедрам. Он устал. Спина болела. Одно колено, казалось, хотело согнуться назад.
«Разве сейчас не время для радости?» — задумался он.
— Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе?
Он отдернул занавеску. Амари была обнажена, ее одежда лежала там, где он оставил свою, волосы были распущены. У нее тоже были синяки на щеке, на руке, на бедре. А еще была рана в плече.
— Пожалуйста, Господи, да, пожалуйста, — выдохнул он.
Она слегка улыбнулась и повернулась к зеркалу. Вытерев зеркало рукой, она, глядя в него, отклеила пластырь на плече. Когда она следом сняла марлю, он поморщился. Рваная двусторонняя рана заживала, но была ярко-красной, с зазубренными краями и очень глубокой сердцевиной."
"Он вспомнил отметину на линолеуме, которую увидел, когда вместе с ней искал жемчужину.
— Мой отец… Он не успел договорить, как в нем снова вспыхнула ярость.
— Теперь это не имеет значения.
В нем росло желание убивать, и он попытался отбросить агрессию.
— Ты уверена, что ее можно мочить?
— Она уже закрылась.
Она повернулась к нему, и он посмотрел на ее грудь, на ее талию, бедра.
— Пойдем под теплую воду, — позвал он.
Амари взяла его за руку, и когда он притянул ее к себе, его тело отреагировало, становясь толще и длиннее именно там, где нужно.
Ощущая вкус ее губ под падающими брызгами, он жаждал ее, но оставался осторожным, когда прижимал ее к себе и водил руками вверх и вниз по ее телу.
Языки, томные и горячие, проникали и скользили, и когда она прижималась к нему, ее груди упирались в твердь его груди.
Он мыл ее, очень нежно и почтительно, мыл шампунем ее длинные волосы, намыливал тело, не торопясь целовал и лизал… повсюду. Особенно между ног. В конце концов, она уселась на выступ в углу, раздвинув бедра под его голодным, неосознанным языком. Он никогда не делал ничего подобного раньше, какой-то внутренний импульс вел его.
