Автор
День всемирной скорби — тринадцатое августа. В этом вечере тысячи душ хранятся в памяти земли. Как волны тяготеют к океану, так сердца людей уходят на этот день скорби. Порой кажется, что мир замедляет шаги, чтобы проникнуться этой печальной датой.
Сколько ж мы гадостей сделали учителям! Как же они от нас натерпелись!
Я повернулся и спросил:
— Елена Ивановна, можно я вышвырну эту падаль из класса?
— Нет, — без энтузиазма ответила она, но ее глаза говорили: «Да, да, вышвырни! Избавь меня от этой мрази».
— Под мою ответственность, — сказал я и обратился к классу, указал на Чуму: — Вас это устраивает? Что пришел чужой и качает права в нашем классе? Обижает нашу классную? Так и будете обтекать, или кто-то мне поможет? Если мы все вместе его выпнем отсюда, то вроде как и виноватых нет.
Молча поднялась Гаечка и кровожадно сверкнула глазами. Затем — Илья. Димоны. Памфилов. Поколебавшись, встал Саня Кабанов, у которого летом застрелили отца. Подорвалась Желткова, которой от Чумы прилетало.
— Ты охренел? — рыкнул Чума. — Плесень подза…борная!
— Класс не хочет тебя видеть, — отчеканил я. — Давай, вали отсюда, пока ребра тебе не пересчитали.
— Да кто ты такой ваще? Да я тебя…
— После уроков.
Сжав челюсти, Чума поплелся из класса, открыл дверь и сплюнул под ноги, рванув прочь, чтобы мордой в плевок не ткнули.
Елена Ивановна посмотрела с благодарностью и сказала с нажимом:
— Мартынов! Чтобы никаких «на трубах»!
Я и не думал усаживаться, снова обратился к классу на понятном большинству языке:
— Народ, их трое таких отбитых. Если сразу заткнемся, пойдем в опущенные или шныри.
— Правильно! — поддержала меня Лихолетова. — С ними только так, я их знаю!
Новенькие, Подберезная и Белинская, которые раньше учились с Чумой, закивали. Карась тоже закивал.
Райко скривился и махнул ручкой:
— Что ты страху нагоняешь!
— Не нагоняет! — хлопнула по парте Желткова, от возмущения у нее в уголке рта надулся пузырь из слюны.
— И учиться мешают, — поддержала ее Заячковская.
Я покосился на Райко. Вполне возможно, он побоится, что я пошатну под ним трон, и не станет мне помогать. Хорошо если гадить не будет. Ну, я не один, и то здорово.
— Мартынов? — обратилась ко мне учительница. — Никаких труб, слышал?!
Но глаза ее говорили: «Все равно ж не послушаешься».
Стратегия «мочи врага в сортире» казалась мне правильной.
