Автор
История о простых людях Иване и Ольге, чья молодость пришлась на эпоху застоя. Они верили в справедливость и простую формулу счастья: честный труд и уважение. Но судьба приготовила им испытания, которые разрушили их мечты и заставили переосмыслить жизнь.
Она так обиделась, что даже перестала вообще звонить матери. И ничего себе – та тоже не проявлялась несколько дней. А потом позвонила – коротенько так, на три слова:
– Все нормально, Мариш? Новостей никаких?
Марина от обиды аж задохнулась:
– Ну какие у нас новости, мам? Это у тебя, видимо, жизнь бьет ключом!
Людмила Петровна глупо захихикала и пожелала дочери спокойной ночи. И это в три часа дня!
Марина обижалась и на мужа – невнимателен, может нахамить, она его раздражает, и это очень заметно. Все понятно – беременная женщина все воспринимает трагично. Даже то, что трагичным вовсе и не является. Это азбука, и про это написано в куче журналов и книг.
И все же… Именно там написано и другое – что окружающие, особенно близкие родственники, должны быть с беременной особенно нежны, предупредительны, тактичны и терпеливы. И это тоже азбука.
«А буду ли я его любить?» – испуганно думала она про ребенка. Пока – никаких чувств. Вот совершенно никаких. А как, интересно, у других? И спросить-то не у кого… Близкие подружки еще в свободном полете. С маман разговаривать бесполезно – она в астрале.
Ну, не подойдешь же к мамашкам с колясками, сюсюкающим с блаженными улыбками, не спросишь: «А вы когда полюбили своего ребенка? Еще в утробе или чуть позже?» И у товарок в консультации не спросишь, тоже решат – отмороженная.
Ночами Марина прислушивалась к себе – клала руку на живот, слушала, как малыш толкается и шевелится внутри, словно рыбка в аквариуме. И опять – ничего… Она даже стала бояться – а вдруг у нее какая-то патология сознания? Вдруг она вообще никогда…
Ну, есть же матери-кукушки. Немного, но есть! И ей становилось страшно.
* * *Ночью отошли воды. Марина начала кричать и плакать. Денис, стиснув зубы (от раздражения?), вызвал такси и отвез ее в роддом. К утру она родила. И когда ей показали девочку, крошечную, ярко-красную, сморщенную, как засохший мандарин, она вдруг разрыдалась такими бурными и светлыми слезами, что испугались даже видавшие виды акушерки. А одна, лет пятидесяти, хмурая и очень строгая, вдруг улыбнулась и, вздохнув, сказала: «Еще наплачешься, девка. Слезы-то побереги. Жизнь впереди, ох, долгая!»
Ночью она не спала – ждала утра, когда привезут малышей на кормление. Это было волнительнее первого свидания. Точнее, это и было их первое свидание – ее и дочери. И она, вскочив в пять утра – молодые матери еще пребывали в глубоком и наконец спокойном послеродовом сне, – умылась, почистила зубы и заплела волосы в косу.
