В Адаптации Юлии Шолох начинается история из разума и бессилия, когда самолет мчится к краю глубокого обрыва. Страшные дрожь снарядят тебя в холодной инертности, где каждый звук кажется громом. Крики стюардессы зовут на спасение, но сама реальность не знает чуда — только жестокий прилив горя и одиночества....
По пути я так же в совершенстве освоила кисейскую настольную игру, аналог «Убей дракона», где мы должны были собрать материалы для создания робота. Здесь тоже пришлось собирать и было нелегко, слишком много материалов задействовано, с непривычки постоянно путаешься, что на что следует менять. Чем-то кстати, похоже на Монополию. Но время шло, и к концу путешествия я выигрывала, по крайней мере, семь партий из десяти – и это единственное, что выводило Парфена, считающего себя в игре докой, из себя. В остальном он выглядел всем довольным ну просто до безобразия.
И вот теперь в результате множества прыжков на небольшие расстояния, проделанных в Солнечной системе с целью остаться незамеченными с Земли, я стою на пороге квартиры, где прожила много лет, а рядом, к счастью, Парфен, который не бросил меня в одиночестве восставать из мертвых, и надо постучать (у нас в семье всегда было принято именно тактично стучать, а не навязчиво трезвонить в дверь), но рука не поднимается.
- Давай, - говорит Парфен и вроде говорит негромко, но прозвучало так, будто гром среди ясного неба грянул.
Напоследок ещё проверю, чтобы татуировка на выглядывала в вырезе футболки, пусть даже она временная, потому что постоянную я и сама пока нанести не рискну, но моим не объяснишь, и в голову тут же лезет мелкая предательская мысль просто развернуться и уйти. Зачем снова их шокировать, так часто? От таких сильных потрясениях точно удар хватит!
- Может, не надо? – жалко спрашиваю я.
И тогда мой муж пожимает плечами и со всей дури колотит в дверь кулаком.
Вот теперь точно поздно!
Дверь резко распахивается, на пороге - папа, который моментально меняется в лице, и…
Тут вокруг расплывается пахучее розовое облако и я, дебильно улыбаясь, делаю шаг вперёд.
Потому что сейчас больше всего на свете хочу их обнять. И папу с круглыми глазами, и маму, виднеющуюся за его плечом.
И как я сама не догадалась использовать эту полезную штуковину? Это чудное, незаменимое успокоительное, в своё время так сильно облегчившее мне переход в мир Союза?
Как хорошо, что он догадался!
Парфен украдкой прячет в карман использованный контейнер и терпеливо ждет, пока мои родители придут в себя.
Кстати, они осунулись и явно постарели, а мама, похоже, следит за своим видом уже не так тщательно, как прежде - но при виде потерянной и чудным образом вернувшейся дочери прямо на глазах на их лица возвращаются краски.
