В жарком июне поезд тяжело поднимается над тропами. Высокие стекла вагона заливаются солнечными лучами, создавая атмосферу будничного беззаботия — пока не начинаешь задумываться о том, сколько уже сломано часов и как многое можно было бы изменить. В этот момент усталый Адъютант палача чувствует себя изнурённым и ненужным, словно ветер во время долгой дороги — бесполезным и непривлекательным....
Второй занимался деревом и сейчас тоже перебежал дорогу и залёг в густой кроне. Я же, как в тире расстреливал возок с охраной, в чём мне начал помогать Янка. В результате корпус кареты начала напоминать дуршлаг. Немец в этот момент фиксировал дилижанс и сразу упокоил выскочившего здоровенного парня с винтовкой.
По идее это был форменный расстрел растерянного и неготового к подобной плотности огня противнику. Евреи имели свою охрану, где хватало неплохих бойцов, только должной выучки у них не было. Чужих в свои ряды они не берут, поэтому собственноручно ограничили боеспособность охраны.
Кому-то из охранников первого возка удалось выжить, судя по стрельбе с другой стороны дороги, быстро заглохнувшей. Наверное, боец выскочил из ловушки но был ликвидирован нашим человеком.
Времени мало, поэтому Янка с Фредди быстро спустились к дороге, я их прикрывал.
Аккуратно спускаюсь и иду к нужной колымаге.
Пинком переворачиваю тучного человека, одетого в некогда дорогом костюме. Тот тихо воет на одной волне, держась за глаза. Один из его спутников уже отходит, судя по обилию вытекшей крови и судорогам. А вот другой один явно готовит какую-то каверзу, уж очень реалистично товарищ изображает контуженного.
— Дай ему воды, — говорю Янке, а сам заглядываю в салон дилижанса. Взрывпакет даже не повредил обшивку, а просто нейтрализовав пассажиров. Два крупных ящика располагались под сиденьями, на одном из них лежал кожаный кофр. Вытаскиваю весьма тяжёлый саквояж и отрываю.
