Это в том случае, если игра была честной, если «за свое» к «хозяину» идешь… Но встречались среди оперов и такие ухари, которые за доблесть полагали нацепить на человека вовсе чужое – наркоту в карман засунуть, вещицу паленую… Или патроны подбросить с валюткой, как вот этот Колбасов… Таких офицеров старик просто за людей не считал – какие же это люди? Так, твари двуногие… Кстати говоря, по многолетним наблюдениям Барона, именно такие «ударники мусорского производства», прикрывавшиеся красивыми словами о том, что вор, дескать, должен сидеть в тюрьме и не важно, какими методами его туда упекут, – именно они почему-то более остальных были склонны к ссучиванию ментовскому, то есть к тому, чтобы начать однажды за свои деликатные услуги брать деньги от тех, кого прежде запихивали в камеры, не выбирая средств…
– Ну, не желаешь курить – как знаешь, – ухмыльнулся Колбасов, щелкая зажигалкой. – А я подымлю… Копченое-то мясо, говорят, сохраняется дольше…
Опер глубоко, с наслаждением затянулся и красиво выпустил дым двумя струями через ноздри. Старик с еле заметной усмешкой посмотрел на него, потом перевел взгляд на пачку «Кэмела» на столе:
– Кучеряво живете, начальник…
Колбасов кивнул и погладил себя по животу, продолжая улыбаться:
– Честно говоря, грешен, люблю хороший табачок, вот и балую себя иногда… Тебе вот хотел приятное сделать заодно, а ты, оказывается, не куришь… Чего бросил-то, мотор забарахлил, что ли?
– Да нет, с мотором все в порядке, – отвел старик взгляд от лоснящейся хари опера. Барон вдруг почувствовал, как окатило его изнутри горячей волной ненависти, и прикрыл веки, чтобы не выдать своих чувств этому любителю хорошего табака…
Но Колбасов и так все прекрасно понимал, а потому цыкнул зубом и сказал добродушно:
– Ну ладно тебе, Михеев, кончай дуться… Смотришь на меня просто как Ленин на мировую буржуазию, вот-вот глазами сожгешь…
«Сожжешь, а не сожгешь», – мысленно поправил опера Барон и неожиданно для себя успокоился. Стоит ли, действительно, сердце себе рвать из-за таких вот, кто по-русски даже толком говорить-то не научился… Даром что дипломы о высшем образовании у каждого. (Надо сказать, что сам старик имел безукоризненный петербургский выговор – с детства, видно, въелась в него манера следить за своей речью, мать с отцом привили… С годами, правда, все чаще соскакивали у Юрия Александровича с языка блатные словечки и обороты – с кем поведешься, от тех и наберешься, – но, когда надо было, Барон мог изъясняться не хуже старого университетского преподавателя словесности.)
– Работа у меня такая, – продолжал между тем Колбасов. – Вы – воруете, мы – сажаем…
– Понимаю, – кивнул Юрий Александрович.