Как можно разубедить человека в том, во что он и сам не верит… Просто у опера, как ему кажется, козыришко лишний на руках завелся, вот он и пытается его разыграть… Оэрбэшник, словно подслушав мысли вора, саркастически усмехнулся:
– Конечно, сам упал! Не падал, не падал, а тут вдруг упал… Ты думаешь, я тебе поверю? Не смеши меня, Михеев!
– Мне без разницы, во что вы верите, начальник… Считаете, что паренька я уделал, – Бог вам в помощь, раскручивайте… Если у вас там на ОРБ еще чего-нибудь нераскрытое числится – вешайте все на меня…
– Не храбрись, Михеев… Не надо! Ты в говне со всех сторон, и сгноить тебя в тюрьме проще, чем в канаву поссать… Но все ведь может измениться… Ты хорошо подумал над тем, что я тебе в прошлый раз предлагал?
«Господи, – с тоской подумал Юрий Александрович, – ну до чего же примитивно… Хоть бы из простого профессионального любопытства попробовал что-нибудь поэлегантнее закрутить… Ваша беда, дорогой товарищ Колбасов, в том, что вы мало читали книжек, вот и с фантазией бедновато…» Вслух он, однако, сказал совсем другое:
– Что вам от меня нужно, начальник? У меня после приступа до сих пор в голове мысли путаются…
– Кончай дурковать! – Колбасов начал заводиться, не понимая еще, что уже отдал инициативу в игре Барону – теперь уже старик управлял беседой, а опер лишь послушно двигался по вешкам, расставленным вором. Колбасов хотел напугать и эмоционально подавить Михеева, а вышло все наоборот – оэрбэшник сам утратил психологическое равновесие… Потерял равновесие – стал уязвимым. Это правило справедливо для любого поединка, в том числе и для словесного. – Ты мне – картину! Я тебе – свободу! – нервничая, Владимир Николаевич облизывал верхнюю губу, оставляя на усах капельки слюны. – Это очень много, особенно для тебя… Хоть помрешь не на нарах…
– М… м… м… угу, – глубокомысленно промычал Барон, понимающе кивая. – Воля, конечно, дороже картины… А про какую живопись у нас речь шла?
Юрий Александрович сделал ударение в слове «живопись» на последнем слоге, нарочито валяя ваньку.
– Не еби мозги! – Колбасов грохнул кулаком по столу так, что жестянка с окурками подскочила и упала набок. – «Эгину»!!! Рубенса! Тьфу ты, блядь, Рембрандта!
– Ах, да-да… «Эгину»… Копию? – Барон потер пальцами виски и сморщил нос. – А кто эту копию писал-то? А, начальник?
– Да какая, в жопу, разница?! – Опер возбужденно вскочил из-за стола и забегал по кабинету. – Ты отдай ту, что взял, а кто там ее писал – дело двадцатое… Понял?
– Понял, – кивнул Юрий Александрович.