В чём дело, Сэмюэль, у тебя плохо со слухом? – голосом Игнара Радосского можно было бы разрезать сталь. Сухой, резкий, властный, пугающе низкий и очень недовольный.
Я видела, как посерел пухловатый мужчина, и мне даже на миг стало его жалко. Лишь на миг, пока я не вспомнила, что он и есть мой похититель. Мой желудок отозвался на высказывание отца громким бурчанием.
– Принеси Анестэйше еды и заодно сообщи Ковину, что он перестарался со своим снотворным. Я просил, чтобы оно действовало пару часов, а не пару суток. Как приземлимся на Танорг, пускай на глаза мне даже не смеет показываться, я очень зол на него. А ведь мог эти два дня провести с дочерью.
Сэмюэль из серого стал совершенно белым и тут же ринулся в направлении двери. Неполную минуту спустя отец всё-таки обошёл моё кресло и встал передо мной во весь свой рост. За те полгода, что мы не виделись, он заметно похудел, отчего острые скулы стали ещё более острыми, а синие глаза – выразительными.
– Ну-с, блудная дочь, рад тебя, наконец, видеть, – произнёс он таким тоном, что теперь отчего-то страх почувствовала я.
– А я тебя не очень… – совершенно искренне призналась я, несмотря на вопящее чувство самосохранения.
Миг – и хлёсткая пощёчина опустилась на мою праву сторону лица. В ухе зазвенело так, что я почувствовала себя оглохшей, а голова безвольно мотнулась в сторону. Если бы я не сидела и не была пристёгнута к креслу, то уже точно валялась бы на полу. От неожиданности и острой боли картинка задвоилась в глазах.
– Это за твой побег и откровенное хамство, – ответил он на невысказанный мною вопрос, а затем досадливо цокнул языком, вынул белоснежный платок и прижал к нижней губе, воспользовавшись моим оцепенением. Отец никогда меня не бил, и случившееся казалось мне дурным сном.
Губа болела так, словно её покусал рой ос. Я хотела отстраниться от чересчур сильного давления, но Игнар Радосский строго прицыкнул:
– Губа рассечена, идёт кровь, – произнёс он таким тоном, будто неудачно вступил ботинком в лужу, а не ударил меня! – Надо остановить. Не хочу, чтобы, когда мы шли по трапу, меня обвинили в жестоком обращении с собственной дочерью. Для журналистов всё должно выглядеть как счастливое воссоединение семьи после того, как Космический Флот нагло выкрал мою дочь.
– Что? Каких журналистов? – от последних слов мне стало дурно настолько, что я сама вцепилась в платок отца.
– Не захранских, разумеется.
