Автор
Малыш стоял с открытым ртом, глаза налитые кровью и ладони вжимает в колени — Мишатка боялся, но его трясло от страха и волнения. Егор обнял его, успокаивая, и вместе они наблюдали за происходящим на хуторе с уверенностью, что все уже позади. Но внезапно щелкнули засовы — началось то, что могло изменить их жизнь навсегда....
Водку пил, баб любил, только что табак не курил, жене изменял, с родителями ругался, в церковь не ходил уж три года и молиться перестал, народу покрошил видимо-невидимо – куда такого? Туда, вниз.
Пойдем-ка, дьяк, прямо в ад, Хорошо там уголья горят![6]Значит, он сейчас найдет место, где будет лежать и вспоминать, ожидая того самого.
Вот только что это перед ним? Похоже на ржаной сноп, на нем сверху веночек из голубых цветов и из-под веночка два бычьих рога торчат. И сноп этот не стоит на месте, а ему навстречу идет.
А жать рожь еще рано, хотя колосья уже спелые, но и от долгого лежания не потемнели. Егор выдернул оба нагана и взвел курки. Если это какая-то сволочь на себя сноп надела, то пусть попробует, велик ли щит из колосьев!
Если же это какой-то местный черт, то ждать ему суда Петра не неделю. И это даже славно. Егор поймал фигуру на мушку правого револьвера, левый был наготове. Хоть его в детстве переучили с левой руки на правую, но стрелял он всегда с правой.
Фигура остановилась и забубнила на непонятном языке:
– Mano vardas Kurše, gal Kurka ar Kervaitis.
– На каком это, забодай тебя комар?!
– А, ты не из литовцев, ты из rusų, да еще и нездешних. Сейчас вспомню, как вы разговаривали, давно здесь такие не проходили.
Егор стоял и не мог собрать мир в одну пригоршню. Живой сноп с рогами, говорящий на разных языках, да еще рассказывающий про то, что было в начале династии Романовых! Он что, в бреду это слышит? Так ведь воды из болота еще не попил, рано болеть и бредить.
– Не бредишь ты, хотя, конечно, увидеть бога – такое не все выдержат, разумом не помутившись, гале-гале.
– Бога? А не ежа косматого, против шерсти волосатого?"
"– Его, его, я покровитель рогатых, от телят до чертей, правда, чертей мне немцы приписали, они их боялись увидеть, а барты и дейнова – нет.
