Автор
Малыш стоял с открытым ртом, глаза налитые кровью и ладони вжимает в колени — Мишатка боялся, но его трясло от страха и волнения. Егор обнял его, успокаивая, и вместе они наблюдали за происходящим на хуторе с уверенностью, что все уже позади. Но внезапно щелкнули засовы — началось то, что могло изменить их жизнь навсегда....
«Ой, я жив, не убит!»
Егора обнял один из освобожденных, и, судя по его размерам, должны были затрещать Егоровы ребра. Ан нет, силы из товарища выпила тюрьма. Откуда возьмутся силы после допросов с избиениями и отсидки в тесной камере, откуда только на полчаса выпускают на двор? Ну, если не накажут за то, что перед ними не стелешься по земле пробковым матом.
Как оказалось, группа Егора еще и казарму полиции захватила, а у Егора это совсем из памяти вылетело. Ну, такое бывает, иногда потом всплывет в памяти, иногда нет.
Гости из-за кордона потихоньку, кружным путем вернулись домой. Группе Егора кто-то при переходе два раза стрелял вслед, но пули никого не задели. Надо считать, это Речь Посполитая в бессильной злобе так попрощалась.
Да, освобожденные «не свои» тоже себя показали – судя по описаниям, они ограбили все, что смогли, от складов до лавок, и на возах дружно подались к советско-польской границе. Время заката раковской контрабанды было не за горами, но вся Раковская «контрабандистская республика» еще существовала. Поскольку партизаны и освобожденные узники шли в Налибокскую пущу, в противоположную сторону – понятно, кто грабил городок.
Осенью и зимой Егор еще дважды ходил за кордон – учить польскую администрацию жить потише. Второй раз, зимой, была погоня с перестрелкой. У группы с собой были карабины, поэтому огонь шел на равных. Были бы одни револьверы, как в некоторых операциях – плохо бы пришлось."
"24 сентября 1924 года на линии Брест—Лунинец был остановлен поезд, в котором ехал воевода полесский Довнарович (до этого министр внутренних дел страны, потом воевода волынский, а воеводой полесским он был уже с 1922 года).
Впрочем, все было в русле внутренней польской политики.
