Если он и плакал, то очень тихо. Майк не ушел, не покинул мать, пока не приехали люди из морга.
Сьерра последовала за мужчинами вниз по лестнице, когда они выносили ее маму. Она стояла у главного входа и смотрела им вслед, пока дверцы катафалка не закрылись. Она бы так и стояла на крыльце, если б Мелисса не окликнула ее.
Еще два года назад мама, не говоря никому ни слова, сделала все приготовления. Никакой суеты. Никакого беспокойства. Все было просчитано до мелочей. Она будет кремирована завтра утром. Ничего не останется, лишь пепел.
Сьерра закрыла входную дверь и прислонилась лбом к прохладной, гладкой деревянной обшивке. Она так устала, голова гудела, как запущенный вхолостую мотор.
Зазвонил телефон. Она услышала, что трубку взял Луис. Он что-то горячо зашептал на испанском языке. С таким же успехом разговор мог идти на греческом. Сьерра ничего не поняла, но она знала, что Луис говорит с сыном.
Свекор вошел в гостиную, где она сидела.
— Это Алекс, — сказал он и протянул переносной телефон. — Он пытался дозвониться до тебя.
Ложь во спасение. Неубедительно. Она взяла трубку и поднесла ее к уху.
— Сьерра? Я искренне сочувствую. — Алекс замолчал в ожидании. Сьерра зажмурилась. Что он хочет ей сказать? Он думает, что одним звонком сможет заслужить прощение? Она так нуждалась в нем. — Я пытался позвонить тебе вчера, но линия была занята. — Она не могла говорить, только не сейчас, когда горе тяжким бременем легло на ее плечи. — Сьерра? — Еще одно слово, и она не выдержит. Хуже, она скажет слова, о которых будет потом жалеть.
— Я позабочусь о билетах, — наконец вымолвил он. Ничто в его голосе не выдавало его чувств. — Мы с детьми прилетим в Сан-Франциско завтра. Возьму напрокат машину. К вечеру мы уже будем в Хилдсбурге. — Алекс говорил так, будто обсуждал деловые вопросы. Снова замолчал. Пауза затянулась. — Ты в порядке? — Голос был почти нежным. Он наполнил ее бесконечной тоской воспоминаниями. — Сьерра?
Она прервала разговор и положила трубку на край стола.
Он уходит на рассвете и возвращается к обеду. Затем он сноба уходит до сумерек. Я одна ухаживаю за папой.
Папа очень изменился за эти четыре года, пока меня не было. Он совершенно поседел и стал таким худым и слабым, что даже не может встать с постели. Я было подумала, что он ослеп, когда увидела его, но когда Джошуа подошел и встал в дверном проеме, поняла, что нет. Лицо его стало пунцовым и страшным. Он принялся так громко кричать, что, наверное, тетя Марта в Галене его услышала.
Он сказал: «Убери это сатанинское отродье подальше от меня, или, клянусь Богом, я убью его».
Джошуа убежал из дома. Если бы я не услышала его всхлипываний, то никогда бы не нашла его внутри полой части ствола обгоревшего дерева.