Современник попадает в тело молодого офицера Первого Павловского училища в чужом мире. Перед ним открыт выбор: следовать судьбе или переписать её заново. Но каждое желание чревато непредсказуемыми последствиями. Эпическая трилогия о выживании, амбициях и цене перемен.
Приговор врача прогремел как гром: к строевой службе не годен! Так бы и пропал, да только старые товарищи помогли, невесть как исхитрились и пристроили его денщиком к новому офицеру. Уж чего им это стоило – но смогли. Он и хромать старался поменьше, вдруг командир заметит и прогонит? И вроде только все на лад пошло – жить бы да не тужить, так новая напасть свалилась. Дочка вдовы, которую он полюбил, как родную, слегла с жаром. Денег, чтобы заплатить хорошему врачу, не было отродясь, а деревенский коновал только резать и шить хорошо умеет, да кровь пускать – такая вот у него работа. Бабки-знахарки же нешуточно ревновали пациентку друг к другу, вдобавок советовали что-то невообразимое: и холодной водой обтирать, и молиться усердно, помет куриный с молоком давать, лед прикладывать, травок насовали разных. Не помогало ничего. Вот и исходил в бессилии Савва, отгонял от себя плохие мысли. Да только как ни старайся, все не отгонишь.
«История что надо. У девочки, похоже, сильная простуда или вообще пневмония уже началась. Деньги на доктора и лекарства – не вопрос, вот только самому глянуть надо».
– Сколько врач обычно берет?
– По-разному. Но меньше красненькой и слышать не хочет.
– Десятка, значит.
Александр спешно порылся по карманам.
– Вот тебе тридцать… нет, полсотни. И проводи-ка ты меня до больной, сам посмотрю. Не сметь!
Опять рыкнув на денщика, на полном серьезе собиравшегося упасть на колени, сам смущенно поморщился.
«До чего же придавило человека».
По дороге Савватей постоянно забегал чуть вперед, с надеждой вглядывался в лицо своего спасителя – тот просто излучал уверенность в том, что все будет хорошо, успокаивая тем самым родительское сердце. Подойдя вскоре к невзрачной избенке, вросшей в землю почти по самые окна, увидели выходящую из перекосившейся двери важно-суетливую старушку и, наверное, Марысю, нервно мнущую в руках линялый ситцевый платок.
«Ничего себе вдовушка – лет двадцать на вид. Не красавица, но и страхолюдиной не обозвать. Нет, не уродина, с такими-то формами. Так, что-то я отвлекся».
– Ты, главно, меня слухай да молись Господу нашему.
– Хорошо, тетя Бася.
Денщик, не останавливаясь, прошел в дом. Помедлив, следом зашел и корнет. В нос сразу ударил запах плесени от бревен и едко-раздражающая вонь из темного проема справа – кухня, что ли? Пока Савва торопливо собирался в поездку за доктором и шуршал в полутемной комнате одеждой, его командир углядел, в какой комнате лежит больная.
