Талантливая путешественница Александра штурмует непролазимые сугробы, борясь с бесконечным ветром. Сколько часов она пробирается? Взгляд выпученный от усталости смотрит во мглистый снег. Надежда и страх - две стороны одной медали в ее ситуации. Шаг за шагом, Александра решает, сможет ли она преодолеть этот гигантский лабиринт без предательского следа....
Нет… Только не сейчас…
— Саша, — голос говорящего был непривычно мягок.
Девушка сделала еще несколько шагов, и замерла напротив высокого, седого мужчины.
— Здравствуй, папа, — спокойно поздоровалась она.
— Мне нужно поговорить с тобой, — взгляд отца был, как и прежде, строгим и решительным, но где-то, в самой глубине его глаз, Саша увидела какое-то тщательно скрываемое чувство. Обострившееся восприятие подсказывало ей, что полковник волнуется и не может собраться с мыслями, — я не знал, что у вас произошло.
— Да, конечно, — девушка приглашающе указала рукой на стоящие в холле кресла."
"Отец и дочь, не сговариваясь, заняли места напротив друг друга. Несколько минут прошли в молчании. Наконец, Станкевич-старший не выдержал и, откашлявшись, заговорил:
— Саша, я должен извиниться перед тобой… Ну, за тот случай, — полковник неловко крутил в руках портсигар, — я был неправ.
Ему ужасно хотелось закурить, чтобы избавиться от сосущего, неуютного чувства вины, но он не рискнул достать сигарету.
Александра пристально смотрела на своего отца и молчала.
— Понимаю, тебе сейчас не до этого… Но… Сань, прости меня, а? — Павел Владимирович тяжело сглотнул, — я не хотел… Просто, фотографии увидел и нахлынуло… не собирался я тебя выгонять…
— Знаю, — тихо ответила Александра, — я потом уже поняла. Только, гордость не позволила вернуться.
— Простишь? — с затаенной надеждой, поднял на нее глаза полковник.
Саша вглядывалась в лицо отца, замечая появившиеся глубокие морщины на лбу, набрякшие мешки под глазами, седину, посеребрившую некогда рыжеватую шевелюру, горькую складку у рта… Чувство сожаления шевельнулось глубоко внутри. От Павла Владимировича разило одиночеством и какой-то безнадежностью.
— Да. И ты меня прости, ладно? — глядя ему в глаза, вымолвила Александра.
Сейчас, когда у нее у самой были дети, она поняла, что не имела права так категорично обрезать все нити, связывающие ее с отцом.
— Как твой муж?
— Лучше. Врачи надеются, что все обойдется. Главное, он пришел в себя.
— Ну, они, вообще, живучие…
— Папа…
— Да, нет, это я так. Хорошо, что ему легче.
— Ты где остановился?
— В гостинице. Саш, я хотел бы увидеть внуков. Ты позволишь?
Девушка пристально посмотрела на отца и, едва заметно, кивнула.
— Я распоряжусь, чтобы тебя поселили в усадьбе.
