В ужасающем скачке над городом и за его пределами, невесомое создание излучает необычайную мощь. Оно мчится по черепичным крышам кварталов, сбегая в Сеттльмента с его рациональной геометрией, прежде чем стремительно летит в сторону безбрежных морских просторов и наконец останавливается....
И объяснил:
– «Цветок» – это она сама, потому что «кику» значит «хризантема». «Ураган» – это её страсть, «тишина» – это предстоящая казнь, а «сон» – человеческая жизнь… Судья повелел держать голову перед входом в чайный дом в течение одной недели – в назидание другим куртизанкам и в наказание хозяйке. Мало кому из клиентов понравится такая вывеска.
Фандорин был впечатлен и рассказанной историей, и японским правосудием, а более всего удивительным стихотворением. Софья Диогеновна же осталась безучастной. Она перекрестилась на отрубленную голову без чрезмерного испуга – должно быть, за годы жизни в Японии привыкла к особенностям туземного правосудия.
– Вам нечего бояться, сударыня, – успокоил её Эраст Петрович и хотел войти, но Сирота подскочил первым.
– Нет-нет, – заявил он с самым решительным видом. – Это моя обязанность.
Постучал и шагнул в тёмный проход, который Фандорин мысленно окрестил «предбанником».
– Это у них порядок такой. По одному впускают, – объяснила Благолепова.
Дверь снова открылась, вроде как сама по себе, и Фандорин пропустил даму вперёд.
Софья Диогеновна пролепетала:
– Мерси вам, – и исчезла в предбаннике.
Наконец, настал черёд титулярного советника.
Секунд пять он стоял в полнейшей темноте, потом впереди открылась ещё одна дверь, и оттуда пахнуло потом, табаком и ещё каким-то странным сладковатым ароматом.
Невысокий, кряжистый молодец (рожа хищная, на лбу повязка с какими-то каракулями) стал хлопать чиновника по бокам, щупать под мышками. Второй, точно такого же вида, бесцеремонно обыскивал Софью Диогеновну.
Фандорин вспыхнул, готовый немедленно положить конец этой неслыханной дерзости, но Благолепова быстро сказала:
– Это ничего, я привыкшая. Иначе у них нельзя, больно много лихих людей ходит.
Сироту уже пропустили – он стоял чуть в стороне и всем своим видом изображал неодобрение.
Чиновнику же было интересно.
На первый взгляд японский вертеп здорово напоминал хитровский кабак наихудшего сорта – из тех, где собираются воры и фартовые. Только на Хитровке сильно грязней и пол весь заплёван, а здесь, прежде чем ступить на устланное циновками пространство, пришлось снять обувь.
