Автор
В чернилах смерти и алмазах страстей — Эта история о молодой историографе, воссоздающей жизнь древнего галлия через очаровательные детали жизни и трагедии жителей. Вера находит неожиданный ключ к пониманию прошлого, открывая темные стороны истории изнутри, как саламандра мифическая, но реальная в повседневной жизни....
Самостоятельное решение Луис так и не принял – протяжно заскрипела дверь, раздались пьяноватые голоса, и на улицу вывалился человек в черном костюме.
– Эй! – крикнул он, потрясая кулаком. Но дверь уже заперли. Тогда человек развернулся и увидел Луиса.
– Тут… тут женщина, – Луис сглотнул, прикидывая, что если он попробует сбежать сейчас, то неприятностей точно не оберется. – Ей… ей, кажется, плохо.
– А кому хорошо?
Но незнакомец все же подошел к телу. Судя по походке и крепкому амбре, он был изрядно пьян.
– Тю… да тут кровищи…
Пьяный попытался выпрямиться. Блуждающий взгляд его остановился на Луисе.
– Ты… стой тут. Сторожи. А я сейчас. Полицию надо… нет, ну и кровищи налилось.
И он ушел, оставив Луиса рядом с мертвой женщиной, храпящим пони и слабеньким фонарем, масла в котором осталось на самом донышке. А Луис всегда боялся мертвецов.
Незнакомец вернется на Бернер-стрит в сопровождении полицейского патруля.
Он велит Луису остаться и отправит подручного за инспектором Чандлером.
В это самое время, буквально в четырехстах метрах от Бернер-стрит, констебль Эдвард Уоткинс двигался по обычному своему маршруту. Миновав Майтр-сквер в 1.30 ночи, Уоткинс выкурил на углу сигару, пуская дым в безоблачное небо.
Холодало. Констебль думал о скорой зиме и Рождестве, к которому не был готов. У него имелись деньги и невеста, но совершенно не было идей о том, что бы такого подарить ей.
А еще матушке и трем сестрам…"
"Гребни? Или булавки? Кружевные воротнички? Но Уоткинс совершенно ничего не понимал в кружевных воротничках. Докурив, он двинулся по одной из безымянных улочек.
На Майтр-сквер констебль вернется через четверть часа, чтобы обнаружить прямо на площади тело женщины. Поднятая выше талии юбка обнажит распоротый живот, горло пересечет черная линия разреза, вокруг тела растечется лужа крови.
Я выкладывал узор из мятных леденцов и колечек. Я рисовал на бумаге линии кровью. Я оставлял отпечатки рук на чистых листах и отправлял листы в камин.
Я был счастлив. Стоило закрыть глаза, и пред внутренним взором вставал театр ночи. Подмостки улиц и серые декорации. Луна-лампа. Актриса в синем наряде.
