Автор
В чернилах смерти и алмазах страстей — Эта история о молодой историографе, воссоздающей жизнь древнего галлия через очаровательные детали жизни и трагедии жителей. Вера находит неожиданный ключ к пониманию прошлого, открывая темные стороны истории изнутри, как саламандра мифическая, но реальная в повседневной жизни....
И вообще, если раньше Германа умру, то акции возвращаются в семью. Она думала, что здесь и моя семья тоже. Идиотка… господи, да я бы передал эти акции… я не дурак. У меня голова имеется. Я вижу, какой кусок заберу, а каким подавлюсь к чертовой матери. И давиться не желаю. А жить – наоборот. Только Герман не взял. Волю дочери исполнить желает… а вот если я умру, то воля исполнится. И акции вернутся. Он ведь псих, детка. Все здесь психи.
Развернувшись, Андрюшка сунул руки в карманы и бодро зашагал прочь. Он свистел и покачивался, будто пьяный, но при том был совершенно трезв.
Притворялся? Способен ли никчемный актер сыграть гениально? И способен ли гений притворяться никчемным актером? Саломея потерла левую бровь и ответила на оба вопроса утвердительно."
"Ей оставалось понять, какой из вариантов имел место.
– …это я. Да. Есть проблемы. Человек мертв. Нет, вы не понимаете – мой человек мертв. И мне это не по вкусу. Я не собираюсь вас… да. Сделка заключена. Обязательства будут исполнены. Но мне нужно время.
Полина курила в форточку. Сняв домашние туфли – серый твид пестрел бурыми пятнами, – она забралась на табурет, встала на цыпочки и выпускала дым сквозь сжатые губы.
– Беседовать пришли? По душам? – Полина не обернулась, но напряженная ее спина напряглась сильнее прежнего, вытянулась в струну, того гляди хрустнет от непомерного напряжения.
– Чаю попить. И съесть бы чего-нибудь.
– С чаем – это к Лерке. Или сама. Чайник там. Где-то там.
Нервное движение руки, пальцы сжимаются в кулак и тут же разжимаются. Полина тянет сигарету, и алое пятно торопится гореть. Пепел падает наружу, прилипая к стеклу.
– Вам сделать?
– Мне? А… ну сделай. Только зеленый и без сахара. Черт-те что такое!
Она уронила сигарету и, не закрыв форточку, спрыгнула с табурета. Тапочки надевать не стала, но стянула чулки, скомкала и сунула в мусорное ведро.
– Ненавижу старые колготки, – пояснила Полина. – Это уродство какое-то – колготки стирать. Или штопать. Моя мамаша штопала. А они рвались. И снова штопала.
– И моя тоже.
– Врешь.
Чайник был старинным, литров на десять.
