Автор
Пораженный ужасом, молодой поэтический проповедник Остин стоял у окна тюрмерной башни над внутренним двором. Сквозь стекло он видел кровавую трагедию – сотни заключенных волокли к судьям, которые казнили их на месте преступления. Атмосфера Парижа в день свержения монархии была жуткой и наполненной ожиданием за новыми убийствами....
Иначе Маскарон вел бы себя совсем по-другому. Что касается Голиафа, Габриель знала, что может рассчитывать на его молчание. Он служил ей, а не Маскарону. А вот молчание англичанина удивило ее.
Габриель прикусила губу.
– Антуан… – умоляюще начала девушка.
– Неужели тебе так сложно называть меня grandpere? – капризно спросил Маскарон.
– Прости, – сказала Габриель, – но иногда я забываю, что можно уже не притворяться.
Они оба помнили, почему им долгие годы приходилось скрывать свое родство. Маскарону становилось тошно от одной мысли, что неведомый враг, преследующий его, решит отомстить и Габриель, если узнает о ее существовании.
"– Не знаю, было ли мое решение правильным, – произнес Антуан и коснулся рукой щеки девушки. – Ты была многого лишена. Я обещаю наверстать упущенное, Габи.
Габриель сразу поняла, что имеет в виду дедушка.
– Ролло считает, что все это было отличным приключением, – сказала девушка, пытаясь развеять грустные мысли.
Маскарон улыбнулся.
– А ты? – спросил он.
– Мы выжили, не так ли? Разве не это главное?
– Возможно.
– Возможно? – повторила Габриель, подняв брови.
– Я имею в виду, Габи, что, возможно, я все должен был сделать по-другому.
– Как, например?
Маскарон скрестил руки на груди и посмотрел на внучку полушутя, полусерьезно.
– Во-первых, – произнес он, – если бы я знал, насколько трудно будет разлучить тебя со штанами и отучить от бранных словечек, я совсем не уверен, что разрешил бы тебе переодеваться мальчиком.
– Да ну? – сказала Габриель, надув губы, – и тогда, насколько я понимаю, я носилась бы верхом на лошади по всей Франции в юбках и фижмах?
– В этом что-то есть, – согласился Маскарон, с удовольствием заметив присущий только женщинам жест Габриель.
Девушка опустила ресницы. Когда она снова посмотрела на дедушку, ее зеленые глаза были немного затуманены.
– Я не опозорю тебя, – тихо сказала она. – Если я научилась действовать и думать как мальчик, мне, конечно, не так уж сложно будет научиться вести себя как девушка.
– Ты и есть девушка, причем очень красивая. Тебе нужно лишь немного времени. Несколько месяцев в Париже, и ты станешь настоящей леди, какой тебе суждено быть с рождения.
Габриель молчала.
– Габриель, разве ты не хочешь быть леди?
Габриель уже приготовилась сказать слово поп,[29] но передумала.
