При этом он был очень обходителен, предупредителен, много говорил о том, как он понимает ее терзания и разделяет их всей душой…
– Он был сильно встревожен? – поинтересовался Казимир, сощурившись.
– С какой стати ему тревожиться?
– С такой, что если мадемуазель Делорм докажет, что благодаря ему был осужден невиновный человек, у него могут начаться серьезные неприятности, и первыми от него отвернутся его нынешние покровители.
– Она не говорила, что он был встревожен, – сказала Амалия после паузы."
"– Ну, может быть, он рассчитывает на то, что все было слишком давно, – пробормотал Казимир, водя пальцем по кромке своего бокала. – В наше суматошное время фраза «двадцать лет назад» звучит все равно как «в позапрошлом веке». Что? – спросил он, заметив, что племянница хочет заговорить о чем-то – но сдерживается.
– Ничего.
– Уверена?
– Ну хорошо, – решилась Амалия. – Графиня Тимашевская рассказала мне одну вещь, над которой я думаю со вчерашнего дня. Она сообщила, что кто бы ни убил Луизу Леман, это произошло непреднамеренно, и кто бы ни был преступником, он уже достаточно настрадался. Разумеется, для ее дочери это слабое утешение, но все же…
– Я, конечно, не судебный следователь, – усмехнулся Казимир, – но читаю газетную хронику и скажу тебе так: четырнадцать ударов кинжалом и непреднамеренность как-то не очень вяжутся.
– Опять эти четырнадцать ударов! – вырвалось у Амалии.
– Или я чего-то не понимаю, – добавил дядя. – К примеру, если Надежда Кочубей уже тогда была не в себе – но, уверяю тебя, в то время по ней никто даже предположить не мог, что она окажется в лечебнице для душевнобольных.
– А она могла, например, заманить Луизу в башню, чтобы хладнокровно убить ее?
– Такая глупость вполне в духе жены Виктора, но я не понимаю, как тогда можно было нанести больше дюжины ударов и отделаться одним пятнышком на своей блузке. Подумай сама: если на полу башни остались следы крови, которые Мокроусов не смог затереть, несмотря на все усилия, почему так мало крови попало на одежду Надежды Кочубей?
– Может быть, ей повезло и большая часть крови попала не на ткань, а на кожу? – предположила Амалия. – Следы с кожи она смыла, вот и все.
– Тебе лучше обсудить все это с доктором, – заметил Казимир. – А то я навроде современных репортеров начинаю рассуждать о вещах, о которых имею только приблизительное представление – и без которых я, по правде говоря, прекрасно бы обошелся.
– Я очень рада, что ты меня хотя бы не осуждаешь, – выпалила Амалия. Она волновалась и даже не пыталась скрыть этого.
– Осуждать? За что? Ты не делаешь ничего предосудительного, – пожал плечами Казимир. – Не беспокойся: если мне захочется когда-нибудь тебя осудить, ты об этом обязательно узнаешь.