Крейсер «Аврору» утопить, в Эрмитаже нагадить…
Вика нехорошо постукивала по столу пальцами.
— Борисыч. Ты хоть расскажи, как там. Раз уж видел. Ну, воздух тамошний не в пример нашему, это ясно — вандалы наперебой на здешний жалуются: мол, дышать нечем. А остальное–то как, а?
— Ты что, Виктория, одурела? Да не был я нигде.
— Не крути, Морж. Я ведь с самого начала просекла, что ты нам с Аськой горбатого лепишь. Не все рассказываешь. Старичок–то тебя, видать, крепко вербанул. Ты что, думал, я дурочка? Я с твоей Лантхильдой–то побеседовала, а та возьми и выложи мне все. И как ты ее от смерти спас, когда сельчане порешить ее хотели. И как в овраге выкаблучивался. Бледненький такой, говорит. Сказать тебе, отчего ты бледненький был? Нажрался как свинья. За тобой это водится. Нажрался, пошел в свой Анахрон — и давай куражиться.
Сигизмунду стало противно. И тоскливо. Так же, как во время некоторых скандалов с Натальей, когда та заставляла его выслушивать разные нелепые измышления — а фантазия у Натальи в этом направлении работает что надо.
Не обращая внимания на плачевное состояние Сигизмунда, Вика безжалостно продолжала:
— Я еще Лантхильду твою спрашиваю: может, он нетрезвый там, в овраге, был? Она соглашается. Йа–а, йа–а, говорит, еще какой нетрезвый… Да, Морж, видать, ты хорошо тогда на грудь принял… А после этого говно туда всякое кидал.
— Куда? — тупо спросил Сигизмунд.
— К ним в село.
— Я кидал в вандальское село говно, — проговорил Сигизмунд, пробуя эти слова на зуб.
— Это вы прокурору, гражданин Морж, будете объяснять. Ты, Борисыч, хуже всякого вандала. На фига было у них в селе–то пакостить?
— Пакостить, — повторил Сигизмунд. — Ага, конечно.
— Мусорный бак зачем туда бросил?
— Я?
— Нет, я! — озлилась Вика. — Кто Анахроном баловался? Ты, разумеется!
— Ну да. А перед этим, нажравшись до скотского состояния, бродил по ихнему селу и приставал ко всем. Заводки искал. На том и с Вавилой–раздолбаем скорешился. А Лантхильду я умыкнул. Я ее еще с пятилетнего возраста присмотрел, когда дедушка обучал меня с Анахроном управляться. Бывало, зайдем с дедулей куда–нибудь в Вандалию, схитим бедолагу безвинного — и в ГУЛАГ, в ГУЛАГ…
— Не знаю, — сказала Вика. — Ты, Борисыч, конечно, можешь врать что угодно. Недосуг мне тебя слушать.
* * *
Теперь Сигизмунд жил с угнетающим ощущением одиночества. Он был решительно никому не нужен — ни родовичам, ни Вике, ни супруге своей Лантхильде. Лантхильда образца второго пришествия разительно отличалась от той испуганной девушки с летящим профилем, которая ворвалась в его жизнь и наполнила ее тайной. Она превратилась в угнетающе–домовитую беременную даму. В последнее время увлеклась лоскутом, изучив это искусство по журналу «Бурда–моден».