Автор
Городская сказка о столкновении реальности и фантазии. Виктор Беньковский создает пронзительный портрет современного мира, где обыденность переплетается с магией. Произведение, напоминающее классику, но наполненное теплотой и верой в добро.
Налево пойдешь — в «Букинист» попадешь. Направо пойдешь…
Глухо бухнуло и на мгновение замерло, пронзенное восторгом, сердце. Красная стена, четыре желтоватых окна.
ОН ОТКРЫТ.
И НИКТО НЕ ПОНИМАЕТ, КАКОЕ ЭТО ЧУДО, ЧТО ОН ОТКРЫТ!
Сигизмунд с трудом дождался, пока загорится зеленый свет. Еще на противоположной стороне тротуара зашарил глазами по стоящим у красной стены людям — выискивал знакомые лица. Бесполезно. Нет там знакомых лиц. Да и зрение за годы подсело. Впору очки покупать.
Пересек Владимирский — как реку переплыл.
Вошел — сразу, не колеблясь. И тотчас Сигизмунда обступил желтоватый тусклый свет, неясное мелькание лиц, краснеющие над стойкой автоматы–кофеварки. И запах.
Говорят, именно запахи острее всего будят в человеке воспоминания.
Будят — не то слово. Слишком слабое. Все шесть — или сколько их там у человека — чувств воспряли разом, пробужденные этим густым духом, почти вонью, пережаренного кофе «плантейшн». И еще примешивался неуловимый и не воспроизводимый потом нигде запах, застрявший в волосах и свитерах собравшихся. Сладковатый — анаши, кисловатый — старого пота.
И все это был «Сайгон».
Сигизмунд стоял в «предбаннике», бессмысленно лыбясь от счастья и ощущая себя здесь совершенно своим — с длинным хайром, в странноватом для 84–го года прикиде.
Он был дома. Среди своих.
И мгновенно окунулся в атмосферу полной свободы духа, ради которой, собственно, и ездил сюда все годы, что трудился в Первом Полиграфическом. И раньше, когда учился в ЛИТМО.
Вынырнул Витя–Колесо, вычленив Сигизмунда взглядом. Заговорил утробно–трепещущим голосом:
— С–с–слушай, м–мужик… д–д–д…д–добавь на коф…фе. Н–не хв–ватает…
Сигизмунд развел руками, все еще лыбясь.
— Нету у меня. Самому бы кто добавил.
Витя понимающе закивал и куда–то унырнул.
Блин, неужели действительно так и не выпьет здесь кофе? Ведь это — в последний раз! В самый последний! В пост–последний!
Сигизмунд все явственнее ощущал, что больше шансов не будет.
Кругом тусовались. Аборигенов в толпе было немного — процентов десять от силы. Дремучие хиппи. Остальные в «Сайгоне» были посетители. Гости. Так называемые «приличные люди», интеллигентские мальчики и девочки, которым почему–то вольно дышалось только здесь. И совсем уже спившиеся персонажи. Но случайных людей здесь не водилось. Или почти не водилось.
Полутемные зеркала в торце зала отражали собравшихся, умножая их число вдвое. До какого–то года этих зеркал на было. на их месте находились ниши, где тоже сидели.
