На тропинке между ветхими хижинами, где каждый камень свидетельствует о прошлых веках, бродит наш герой – он коротко стриженный и знает свое дело как никто другой. В его голосе не слышно ни тени человеческой боли, только скромная уверенность в своем назначении. Этот ангел конвойный осторожно шагает по каменным дорожкам маленькой деревни, охраняя мир и покой от бурь, что либо несет с собой из далекого мира....
– Рав Карел решил повторить тему, так как сегодня мы празднуем двойную победу над Амалеком!"
"– Значит ли это, что поднятые или опущенные руки Моисея выигрывали или проигрывали войну? – страстно вопрошал рав Карел и сам отвечал: – Нет, но это значит, что если Израиль обращает взоры свои к Небу и подчиняет сердце Богу, то он побеждает Амалека, если же нет – падает перед ним…
Он вдруг умолк, несколько раз быстро прошелся от окна к креслу и обратно, потом обернулся к нам и сказал:
– Вероятно, многим из вас кажется странным, что я так упорно возвращаюсь к теме войны с Амалеком? Но это очень важная тема, и с течением жизни здесь вы это поймете… Еще немного… еще две, три войны – и вы это поймете… – Он опять умолк, остановился, встряхнул головой и продолжал: – Дело в том, что Амалек – нечто большее, чем какая-то конкретная группа людей, чем национальность или народ… Это – взбесившийся человек, променявший свой божественный лик на гримасу сатаны…
– Боюсь, придется брать такси, – вздыхал Гедалия, когда после занятия мы с ним пробирались в бурлящей толпе.
Мимо проходила стайка гогочущих подростков с огромными воздушными шарами и плакатом, на котором в ужасно непристойной позе был изображен иракский диктатор. У самих подростков самым неприличным образом были подвязаны противогазы, ими были, так сказать, опоясаны чресла. Один из подростков, чуть старше моего сына, проходя, прыскнул в меня из баллончика какой-то сверкучей дрянью, впрочем безобидной: скатываясь, она не оставляла следов на одежде, а второй захрюкал и сказал громко:
– Меирке, это довольно пожилая девочка.
– Извини, ба…
– Паршивец, – сказал Гедалия, стряхивая с моего плеча конфетти. – Вот и мой сейчас где-то шляется…
Отовсюду неслась музыка. Она то грохотала тяжелым роком, то вилась бессарабской рыдающе-гикающей мелодией, то приседала гармоникой – тумбалалайкой, то завывала витиеватой, горловой восточной песней.
Две девушки в костюмах ангелов – одна хорошенькая, другая толстая и некрасивая – стояли перед закрытыми дверьми магазина дамского белья и, закатывая глаза, посылали толпе пассы. У хорошенькой одно из крыльев было помято и криво висело – очевидно, кто-то из парней уже слегка прижал этого ангела в порыве раскаяния.
На углу улиц Штраус и Меа Шеарим прямо перед нами вынырнула процессия с факелами.
