Фрэнки одинока и ущербна, превратив жизнь в самую тяжелую игру, где она сама становится объектом соблазнения и унижения. В мире ее мысли раскройтесь эмоциональная драма с элементами слэша, порой жестоким психологическим тревожным апогеем, переплетающимся с хрупкой прозой попс-хауса. Книга рассказывает о переломных моментах Фрэнки и ее внутренних противоречиях, создавая атмосферу безумной одиссеи в мир эмоций....
– Нет, – отвечаю я, и могу слышать этот опечаленный тон, который сквозит в единственном слове.
Он кивает. Его взгляд проходится по моей ноге, и я почти чувствую там странное покалывание, пока он рисует мои джинсы и босые ноги.
– Мне было семнадцать, – добавляет он.
Я пытаюсь вспомнить первый раз, когда Оуэн вышел за рамки простых касаний. ""Тсс, Фрэнки, это всего лишь я. Тебе будет приятно, обещаю"". Это не было приятно. Это было больше похоже на то, как будто кто-то разрывает меня на части. В течение недели у меня были проблемы при ходьбе, но всё было бы гораздо хуже, если бы я пытался мешать ему делать всё, что он хотел.
– Мне было тринадцать.
На долю секунды карандаш перестаёт двигаться, и это единственный видимый признак того, что он потрясён.
– Серьёзно? – спрашивает он, и я киваю. Он продолжает рисовать при тусклом свете от моей настольной лампы. – Ты когда-нибудь пожалел об этом? В смысле, что потерял девственность так рано?
– Да, – честно отвечаю я.
– Это всегда просто случается.
Я хочу сказать ему, что не для меня. Для меня ""это просто случилось"" не так, как для других людей. Но конечно, я не говорю ему об этом.
– Кто это был? – он задаёт свой следующий вопрос, и это определённо то, чего я не ожидаю услышать.
– Просто какой-то парень... никого важного, – лгу я.
Джерард смотрит на меня, приподняв брови.
– Твоим первым был парень? – я киваю. – Но ты же был таким молодым.
– Был, – соглашаюсь я, – и в течение долгого времени я не думал, что когда-нибудь снова смогу всё чувствовать.
Он роняет карандаш.
– Пэнси, ты просто грёбаный ребёнок, знаешь это?
И мне как-то удаётся засмеяться, потому что с ним я честен, честнее, чем с кем-либо за всю свою жизнь.
Ещё пара минут проходит в тишине. Они превращаются в десять, затем в двадцать. Я сосредотачиваюсь на том, чтобы оставаться хорошим натурщиком. Я так стараюсь, что начинаю дрожать, а мышцы от напряжения застывают.
– Подними глаза, – говорит Джерард. – Нет, на меня, – и я подчиняюсь. Я смотрю прямо ему в глаза, до сих пор не решив, карие они или зелёные при этом освещении, стараясь оставаться неподвижным, но я всё ещё дрожу.
