Увидев вооруженных людей, он бросился в пилотскую кабину, попытался было захлопнуть дверь, но не успел — Гонтарь подставил ногу.
— Ты у меня потише, герой! — зычно крикнул он. — Орден тебе за нас все равно не дадут, не надейся, а мешать будешь — убьем. Садись-ка к рации, говори.
Перепуганный бортинженер, сорокалетний черноволосый мужчина в синем форменном пальто, повиновался. Сел в кресло второго пилота, надел наушники. Вторую пару наушников надел Гонтарь.
— Вызывай своего диспетчера, герой. Скажи ему: самолет захвачен вооруженной… нет, говори… до зубов вооруженной группой, у нее автоматы и пистолеты, есть взрывное устройство.
Бортинженер, отладив связь, стал повторять слово в слово, голос его заметно дрожал.
Гонтарь услышал в наушниках тревожный, срывающийся в крик вопрос диспетчера:
— Что там за сволочи, Володя? Сколько их?
— Ты не сволочи, начальник! — вскипел Гонтарь. — А делай то, что тебе говорят. Понял?
— Слушаю… Как прикажешь обращаться?
— По имени-отчеству, как принято в цивилизованном мире. Меня зовут Михаил Борисович. Моих друзей тебе знать не обязательно, дело будешь иметь со мной. С кем имею честь?
— Диспетчер Лукьянчиков.
— Так вот, Лукьянчиков. Экипаж — на борт. Без оружия, учти. У меня на дверях стоит человек, в салоне тоже есть кому присмотреть, ну и тут, в кабине. В случае чего, прошьем из автомата как на швейной машинке. Шов получается прекрасный, вечный. Топлива сколько залили в наш аэроплан?
— Сколько положено до Ленинграда.
— Гони сюда автозаправщик. Наливай под завязку, Лукьянчиков. Нам лететь далеко. И в буфете насчет жратвы побеспокойтесь. А то мы не успели. О'кей?
— Ладно, понял. Ждите вызова, — сурово сказал диспетчер, и рация отключилась.
Гонтарь вышел в салон, играя пистолетом, объявил:
— Вы мне, граждане, нужны временно. Гарантирую вам жизнь и здоровье на долгие годы, если будете сидеть тихо и не рыпаться. И если начальство выполнит наши условия. Пока отдыхайте. Насколько и вы и мы знаем социалистическую систему, ее бюрократический аппарат, пройдет время, прежде чем начальство решит, что делать. Так что не обессудьте, придется потерпеть. Прошу прощения за моральные и иные неудобства, сами от них страдаем. Предупреждаю тех, кто попытается проявить свои высокие патриотические или гражданские качества: рас-стре-ля-ем! Понятно сказал? Шлепнем, как говаривали революционные матросы. Так вот, мужики, прежде всего к вам обращаюсь, — не гоните волну, не подвергайте свою жизнь и жизнь других опасности, ведь жизнь, как известно, дается один раз. Сидите тихо.
Пассажиры в сумрачно освещенном салоне молчали, даже детей не было слышно.
— Прекрасно, — удовлетворенно хмыкнул Гонтарь, усаживаясь в свободное кресло. — Демократия и гласность нам сейчас ни к чему.