А внизу, по хрустящему сухому насту, укрывшему закоченелую землю, во весь дух неслись две собачьи упряжки. На первой нарте сидели каюр и Яковлев. Вторая упряжка, привязанная сзади, предназначалась на крайний случай. Пускаясь в такую ответственную поездку, майор не мог рисковать.
— Улахан мороз! Шибко большой! — проговорил каюр, плотнее запахивая меховой сакуль.
На Яковлеве также были меховые чулки, оленьи унты, две теплые фуфайки и поверх всего малица шерстью внутрь. С якутским морозом шутить не приходилось!
Первые десять километров проехали молча, не слезая с нарт. Потом, когда холод проник даже под малицу, майор, а вслед за ним и каюр, все чаще начали соскакивать с нарт. Придерживаясь за их задок, люди делали короткую пробежку, насколько позволяло дыхание, и опять вскакивали на нарты, хватая ртом обжигающий воздух.
— Тах, тах, собачки! — погонял каюр упряжку, хотя животные и так мчались стремглав, не жалея сил, будто понимая важность момента.
На втором десятке километров пришлось объезжать большую марь. Ее полуметровые кочки переломали бы ноги собакам. Выбравшись снова на твердую дорогу каюр затянул длинную песню, но скоро, закашлявшись, умолк.
— Капсе, дагор! Говори, друг, — перевел свои слова каюр. Ему наскучило молчание седока. — Зачем ночью ехал?
— Быстро надо, дагор, — ответил майор. — Плохой люди поймай.
Яковлеву казалось, что каюр лучше поймет его, если он будет изъясняться на таком ломаном языке.
С десяток километров каюр ехал молча. Как видно, он размышлял про себя, где могли спрятаться в этих безбрежных снегах плохие люди и что они сделали нюче-русским, если их приходится так быстро ловить, ехать из-за этого в пятидесятиградусный мороз ночью.
Временами Яковлеву начинало казаться, что они едут слишком медленно, и тогда он касался плеча каюра. Понимая нетерпение пассажира, каюр приподнимался на нартах:
— Тах, тах, собачки! Вперед, Рыжий!
Вожак, умный пес с рыжей подпалиной на широкой сильной груди, повизгивая от желания услужить хозяину, еще прибавлял ходу, увлекая за собой всю упряжку.
Но собаки заметно устали от бешеного бега. На подъемах люди соскакивали, бежали рядом, помогая им тащить легонькие нарты, подбадривая их возгласами. Однако и это уже не могло вдохнуть в животных бодрость. В двадцати километрах от Жиганска они находились на пределе своих сил. Только Рыжий все еще держался молодцом. Его сильные лапы, как стальные пружины, сгибались и разгибались, неутомимо взрывая снег."
"Пересаживаясь с одной упряжки на другую, чтобы дать отдых животным, люди быстро подвигались вперед. До Жиганска оставалось едва десять километров, когда случилась беда.