Кругом печать запустения, и ему все чаще приходила в голову крамольная мысль: будет ли кому потом, после грядущей победы, все здесь снова обживать, сажать овощи на огородах, взрыхлять землю у корней слив и яблонь, мыть уцелевшие стекла, сметать наросшую по углам паутину? Пожалуй, тут вражеским агентам прятаться не с руки — каждый чужой на виду, холодно да и не затеряешься. Однако проверять надо, проверять и проверять, день за днем, а время идет."
"Поселки удивительно напоминают друг друга — даже ворон в них не видно, нечем питаться помойным птичкам-санитарам. Сменялись участковые, названия станций, но все та же тишина, подтаявший снег, забитые шершавыми досками-горбылями окна. И никаких результатов.
Досыта намаявшись, зашли передохнуть и маленько обогреться к знакомому участкового — однорукому старику, живущему неподалеку от станции. Тот поставил на плиту чайник, ловко орудуя одной рукой, вынул из печи чугунок с вареной картошкой, пригласил к столу.
— Дрова ить кругом, — хитро улыбаясь в прокуренные усы, объяснил он гостям. — А картошка сама растет, несподручно, конечным делом, с одной клешней, но есть захочешь — нароешь.
— Работаете? — беря горячую картофелину, поинтересовался товарищ Тукина.
— А как же, — усаживаясь на некрашеный табурет, буркнул старик. — При железке, на складах состою. Я своей кормилицы, — он кавнул на пустой рукав, — еще на Гражданской лишилси, сыны воюют, а жена померла. Чего делать, жисть такая.
— М-да, это точно, — участковый вытер со лба пот. — Мою девчонку тоже в военкомат носило, хотела сестрой медицинской, да мала еще. Устроилась на почту, письма разносить. Ну, глупая еще, пришла к Благовидным, да ты их знаешь, — повернулся он к хозяину. Тот согласно крякнул. — Кричит: «Вам письмо с фронту!» А мать ихняя взяла да и рухнула об пол. Похоронка! Девка моя пришла домой ни жива ни мертва, сумку почтовую бросила и в рев: не пойду больше, что, мол, я, с ранних годов как смерть по домам стучуся. Насилу успокоили. И дитям достается. Разве такой я ей доли хотел — похоронки разносить?
— «Казенные письма», как в деревне говаривают, — подтвердил старик-хозяин. — Почтальонши их норовят под дверь сунуть, а уж когда несет, то знает, с лица бледная становится, ровно не живая. Да разве только они? Весь народ мучит проклятый Гитлер.
— У меня сын пока не призывного возраста, — прихлебывая кипяток, задумчиво сказал Тукин. — Но, может, и ему придется идти доламывать войну, пятнадцать парню, а конца не видать.
— Во-во, — тяжело переводя дыхание, подтвердил участковый. — Так парни и уходют, а потом моя вековухой останется, без женихов-то. Ох и наплачутся еще бабы да девки, ох и настрадаются.
— Восточный пошел, — подойдя к окну и прислушавшись к далекому стуку колес, сообщил старик.