Я ненавижу апельсиновый сок. Вид кружки с высокими стенками из глины вызывает тоску каждый утро, когда я наполняю его свежевыжатым соком. Но однажды решил, что важно именно это сочетание — черный кофе и маленькую чашку, и уже много лет это неизменное начало моего дня.
По какому праву она задает ему такие вопросы? Да и сама ударилась в откровенность… Или это ликер так подействовал?
– Я чудом остался жив, Вероника, – тихо сказал Громов и крепко сжал ее ладонь вместе с неприкуренной сигаретой, – и сохранил рассудок, что противоречит всем медицинским канонам. Я был счастлив, что избежал смерти и безумия, и мне показалось справедливым, что за это судьба забрала мой дар. Ведь не моя заслуга в том, что мне достался абсолютный слух и руки, хорошо приспособленные для игры.
– Все же я представляю, как вам было тяжело! – вырвалось у Вероники.
– Тяжело? – переспросил Громов. – Да, наверное. Но моей маме было тяжелее.
– Расскажите о ней.
– Это она отдала меня учиться музыке… Когда я начал выступать в концертах, ей пришлось уйти с работы. Мать юного гения, – он слегка ухмыльнулся, – это очень тяжелая профессия, Вероника. А когда я собрался в армию, ей было труднее всех смириться с моим решением…
– Где она сейчас?
Громов посмотрел на часы:
– Наверное, ждет меня с ужином, хотя я и предупредил ее, что приеду поздно.
Через пятнадцать минут перед ними стояли тарелки чуть ли не метр в диаметре, в которых дымилась еда. Вероника испуганно смотрела на огромную отбивную на косточке, рядом с которой возвышалась внушительная горка отварной картошки, посыпанной укропом.
Да, таких гастрономических подвигов она не совершала уже очень давно!..
– Это вы называете плохой кухней? – изумилась она, проглотив кусочек отбивной.
– А вы – хорошей? Впрочем, голод – лучший повар.
Некоторое время оба молча жевали. Вероника умяла добрую половину отбивной и решительно отставила тарелку.
– Это отлично приготовлено, – искренне сказала она.
Громов фыркнул:
– Когда-нибудь я приглашу вас на ужин домой, вы попробуете блюда, приготовленные моей мамой, и вам станет стыдно за свои слова! Это я-то не разбираюсь в кухне! – повторил он возмущенно.
Официантка принесла кофе. Они закурили.
– Я, кажется, знаю, зачем вы сегодня пришли меня послушать, – тихо произнес Громов. – Вы искали утешения.
