Апрель 1877 года, усадьба Демидовых — мирный уголок за городом, но вот уже несколько недель подряд здесь творится что-то неладное. Груня, простая служанка княжны Александры, постучала в ее покои трижды как всегда, пригнавшись перед предательским звуком и ожидая ответа: барышня обычно тихо откликается на знаки. Но сегодня она молчит. Что скрывает хозяйка?...
— Но я должна признаться… мне тяжело оставлять вас. Всех вас.
Я посмотрела на Агату, чьи глаза снова наполнились слезами, и почувствовала, как моё сердце разрывается.
— Агата, дорогая, — продолжала я, стараясь не сорваться на слёзы. — Ты для меня как… как сестра, как самая дорогая часть моей жизни. Я не хочу тебя оставлять, но я должна. Люди там, на войне, нуждаются во мне. Я должна помогать им.
Агата всхлипнула, но не отвернулась, и я повернулась к Василию Степановичу. Его взгляд был таким тяжёлым, что я едва могла выдержать его.
— И вы, Василий Степанович, — сказала я, и голос мой задрожал. — Вы дали мне больше, чем я могла мечтать. Вашу поддержку, вашу защиту, ваш дом… Я никогда не смогу отблагодарить вас за это. Но я… я чувствую, что должна быть честной. Ваше мнение, ваше присутствие… оно стало для меня важнее, чем я могу выразить. И мне больно думать, что я могу вас разочаровать, уезжая.
Тишина за столом стала почти осязаемой. Вениамин кашлянул, Груня опустила глаза, а Агата уткнулась мне в плечо, обхватив мою руку.
— Александра Ивановна, — сказал он, и каждое слово звучало так, будто он вырывал его из себя. — Вы… вы делаете то, что должны. Я не вправе вас судить. Но знайте… — он замолчал, словно борясь с собой, и затем продолжил, тише: — Знайте, что этот дом всегда будет ждать вашего возвращения.
Его слова ударили меня, как молния. Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но я заставила себя кивнуть.
— Спасибо, — прошептала я, едва слыша собственный голос.
Агата вдруг разрыдалась, уткнувшись в меня ещё сильнее, и я обняла её, стараясь унять её слёзы и свои собственные. Груня, не выдержав, тоже всхлипнула, а Вениамин, пытаясь разрядить обстановку, сказал:
— Александра Ивановна, вы храбрая душа. Мы все будем молиться за вас.
Груня кивнула, вытирая глаза платком, но я едва слышала их. Мои мысли были с Василием Степановичем, чьи слова всё ещё звучали в моих ушах. Он не сказал многого, но в его голосе, в его взгляде было всё, что я боялась услышать — и всё, что я так отчаянно хотела."
"Изольда Пална снова кашлянула, и на этот раз я заметила, как она быстро убрала платок, словно скрывая что-то. Её лицо было ещё бледнее, а дыхание — прерывистым.
