Апрель 1877 года, усадьба Демидовых — мирный уголок за городом, но вот уже несколько недель подряд здесь творится что-то неладное. Груня, простая служанка княжны Александры, постучала в ее покои трижды как всегда, пригнавшись перед предательским звуком и ожидая ответа: барышня обычно тихо откликается на знаки. Но сегодня она молчит. Что скрывает хозяйка?...
— А если нет… вы всё равно сделали всё, что могли. Это главное.
Я молчала, чувствуя, как его слова успокаивают. Он был прав. Я сделала всё, что могла. И даже больше.
— Спасибо, — прошептала я. — За то, что вы со мной. За всё.
Он не ответил, но я почувствовала, как его рука на миг коснулась моего плеча — тепло, едва уловимо. И этого было достаточно.
Наутро мы двинулись дальше. Дорога стала ещё круче, повозка то и дело застревала в колеях, и Василий Степанович с Рустамом толкали её, пока я вела лошадей под уздцы.
К полудню мы остановились у родника, где напоили лошадей и сами напились ледяной воды. Я умыла лицо, чувствуя, как холод освежает. Василий Степанович сел на камень, растирая бедро над протезом, и я заметила, как он морщится от боли. Его увечье — ампутация ниже колена, скрытая деревянным протезом, — давало о себе знать, особенно после долгой дороги.
— Болит? — спросила я, кивая на его ногу.
— Пустяки, — отмахнулся он. — К вечеру пройдёт.
— Не пройдёт, если не позаботиться, — возразила я. — Позвольте взглянуть.
Он нахмурился, явно не желая показывать слабость, но спорить не стал. Я присела рядом, осторожно попросила его приподнять штанину. Протез, деревянный, искусно сделанный, был плотно закреплён ремнями, но кожа вокруг культи покраснела от трения. Я видела, как он стиснул зубы, стараясь не выдать боли.
— Надо снять давление, — сказала я, доставая из саквояжа мазь, которую готовила ещё в Плевне, — с лавандой и мятой, для снятия воспаления. — И ремни ослабить, хоть ненадолго.
Он кивнул, позволяя мне действовать. Я осторожно нанесла мазь, стараясь не давить на раздражённую кожу, и слегка помассировала, чтобы улучшить кровоток. Мои движения были уверенными, — но я чувствовала, как тяжело Бцлыгину принимать помощь.
— Руки у вас… лёгкие, Александра Ивановна, — сказал он, глядя на меня с лёгкой улыбкой.
Я смутилась, но ответила с шутливой строгостью:"
"— А вы, Василий Степанович, не спорьте с доктором. И впредь берегите себя.
К вечеру мы достигли перевала, откуда открывался вид на Искандеркуль — озеро, словно сапфир, сверкало в оправе гор. Я остановилась, поражённая красотой и осознанием.
Мы так близко. Так близко к правде.
На закате спустились к кишлаку у озера — десяток глинобитных домов, окружённых садами.
