Участковый инспектор Кротов проводил вечер под старым письменным столом. Над головой сверкали стопки бумаг и листовки с знаками ПДД, а рядом раскладывался таинственный мир документов, где каждая скрепка хранила собственную историю жизни или смерти.
Хлудневский отвернулся к окну, как будто увидел там что-то интересное.
— Председательствовал шесть с половиной лет. В тридцать седьмом отпредседательствовал, — с неохотой ответил он.
— Почему?
Дед Лукьян встретился с Бирюковым взглядом:
— Время очень сложное было. Шутливо говоря, обзовешь сгоряча блудливую колхозную корову гулящей женщиной — тут же настрочат в НКВД, дескать, гражданин такой-то занимается антисоветской пропагандой. На меня Осип Екашев телегу накатил. Мол, председатель Хлудневский подрывает экономику передового колхоза «Знамя Сталина».
— Так назывался тогда колхоз?
— Ну. Сталинское имя в те годы было самым почетным. Но дело, понятно, не в названии. Работали мы, не жалея сил, севообороты соблюдали — земельку берегли, чтобы она не истощалась. Поэтому показатели у нас были славные. В тридцать втором году, не примите за хвастовство, в первый год моего председательства колхозники получили на каждый заработанный трудодень по три килограмма зерном и по пятьдесят копеек деньгами. Для того времени это рекорд был.
— В чем же «подрыв экономики» заключался?
— Осенью тридцать седьмого создал я женскую бригаду по первичной обработке зерна на ручных веялках. Работа нелегкая — с крепких мужиков и то за день по семь потов сходило. А бабоньки так сноровисто взялись веялки крутить, что на протяжении недели ежедневно по две нормы провеивали. Когда управились, решили мы на правлении за счет колхоза подарить ударницам по красной косынке и разделить между ними центнер охвостьев, для собственных кур.
— Это не родственник Сергея Тропынина? — вспомнив серебровского шофера-лихача, спросил Антон.
— Родной дядя, старший брат Сергеева отца.
— Не знаете, он жив теперь?
— Возрастом Тропынин не намного старше меня, так что, если житейские передряги не скрутили его в бараний рог, вполне может здравствовать. Хороший человек, многих земляков от ложных обвинений спас… — Хлудневский задумался. — И меня Николай Дмитриевич после разбирательства отправил с миром домой. Но председательствовать в колхозе после этого я уже не стал.
— Не разрешили?
— Запрета не было. Сам отказался.
