Участковый инспектор Кротов проводил вечер под старым письменным столом. Над головой сверкали стопки бумаг и листовки с знаками ПДД, а рядом раскладывался таинственный мир документов, где каждая скрепка хранила собственную историю жизни или смерти.
В этот миг из его вытянутой вперед руки блеснул огонек и что-то чмокнуло рядом с Федей. Услышав запоздалый, будто резкий щелчок кнута, звук наганного выстрела, Федя ничего не понял. Сообразил он, что пуля из нагана попала в отца, только после того, когда тот прохрипел: «Кажись, отвоевался». — «Папаш! Папаш!..» — закричал Федя. Отец с искаженным от боли лицом пытался все еще нахлестывать монголку, однако дорога из низины пошла в гору, и запарившаяся лошадь побрела тяжелым шагом. Федя испуганно оглянулся — догонявший их всадник вместе с жеребцом остался за поворотом.
— От этой раны отец ваш и умер? — спросил Антон Бирюков, когда Федор Степанович надолго замолчал.
Половников утвердительно наклонил голову:
— Много кровушки из него вышло, пока до райцентра ехали. К Тропынину мы средь ночи, прямо на квартиру, заявились. Николай разом фельдшера вызвал. Забинтовали папаше всю грудину, да уже поздно оказалось.
— Кто же тот всадник был, который вас догонял?
— Не ведаю. Промеж папашей и Тропыниным короткий разговор состоялся. Папаша шепотом поминал Жаркова, Хоботишкина и еще какого-то Колоскова называл. С испугу я толком ничего не понял, но, сдается, навроде кто-то из них начальником милиции в Томске служит… — Федор Степанович опять затяжно помолчал.
— Может, вы не поняли Тропынина? — уточнил Бирюков.
— Не, тут я все правильно понял. Видно, Николаю хотелось сохранить в тайне нашу перестрелку с тем всадником, на Аплодисменте…
— Больше Тропынина не видели?
— На похороны Николай к нам приезжал.
— Сколько же патронов вы по всаднику выстрелили?
— Сразу два картечных заряда спалил, — мрачно ответил Федор Степанович и вдруг испугано глянул на Антона.
