Участковый инспектор Кротов проводил вечер под старым письменным столом. Над головой сверкали стопки бумаг и листовки с знаками ПДД, а рядом раскладывался таинственный мир документов, где каждая скрепка хранила собственную историю жизни или смерти.
— Я не по всаднику стрелял, в ноги жеребцу метил…
— Федя, тебя никто не торопит, повспоминай хорошенько, — опять посоветовал участковый.
Половников спокойно посмотрел на него:
— Дак, я и не тороплюсь. Чого тут вспоминать? Два патрона использовал по ногам жеребца.
Кротов кашлянул в кулак:
— А Лукьян Хлудневский говорит, ты вернул ему с ружьем всего один выстреленный патрон.
Федор Степанович хмуро задумался:
— Дак, пожалуй, Лукьян прав. Один из стреляных патронов я обронил в сани, когда перезаряжал ружье. После не нашел его.
Слушая Половникова, Бирюков старался уловить в голосе Федора Степановича фальшь. Однако старик говорил настолько сдержанно и немногословно, что рассказанное им казалось чистой правдой. Конечно, Антон понимал: из-за давности времени подтвердить все это другими показаниями практически невозможно. Оставалось одно — верить Половникову на слово.
Разговор затянулся. Бирюков попытался узнать, какого Колоскова называл в разговоре с Тропыниным раненый отец.
"— Да, ну чого там… — смутился Половников. — Исповедовался перед вами и на душе полегчало.
— Как ты, Федя, выдержал столько лет молчания? — удивленно спросил Кротов.
— Я ж Николаю Тропынину побожился, что не проболтаюсь. Теперь приближение смерти чую, не хочу уносить грех в могилу.
Участковый вздохнул:
— Мучаешь, Федя, себя попусту религией. Не для протокола, по-товарищески, скажи: всерьез веришь в наличие бога?
Половников глянул на участкового с укором:
— Я в свою веру никого не обращаю. Из всех селян одна Агафья Хлудневская ходит ко мне библию слушать, дак и ее силком не тяну.
— Не в том дело, Федя. Говоря словами Ивана Торчкова, вопрос принципиальный.
— У тебя одна вера, у меня — другая.
— Но почему, Федор, такое расхождение смогло получиться?.. — не унимался Кротов.
Половников хмуро потупился:
— После смерти папаши грех замаливаю.
— Какой?
— Если б я не выстрелил по коню того всадника, можа, и он в моего папашку не стал стрелять…
— Ага! Пожалел бы уголовник твоего папашку.
