Участковый инспектор Кротов проводил вечер под старым письменным столом. Над головой сверкали стопки бумаг и листовки с знаками ПДД, а рядом раскладывался таинственный мир документов, где каждая скрепка хранила собственную историю жизни или смерти.
— Из всех березовцев да серебровцев только мы и оказались с ума сошедшими, — буркнул Емельян.
— Не скули, щенок! — визгливо сорвался отец. — Без тебя тошно…
После полуночи, когда выстрелы на пруду стихли и охотники, видать, разбрелись по домам, Хоботишкин-старший направился окольной тропой в Березовку. Емельян сжав в онемевших ладонях заряженную берданку, остался сидеть под тальниковым кустом. Ночную тишину теперь нарушал лишь шум воды у плотины да где-то далеко, в болотистой пойме, жутко стонала выпь.
"Вернулся отец перед рассветом. Опираясь вместо батога на заступ с коротким черенком, он тяжело опустил на траву пухлую кожаную торбу и устало повалился рядом с Емельяном.
— Почему так долго колупался? — спросил Емельян.
— Замок у амбара сменили… Ключ не подошел… Пришлось подкоп рыть… — хрипло переводя дыхание, ответил отец.
— Утром увидят разрытую землю — искать нас станут.
— Не… Я так замаскировал… комар носа не подточит.
— Лопату колхозную зачем унес от амбара?
— Задышка придавила… Чудом выкарабкался из подкопа и… через силу сюда доскрипел…
— Хватятся лопаты — искать станут.
— Не каркай… Это наш собственный заступ, из заначки…
Емельян поднялся:
— Пошли, тятька, пока не рассветало.
Отец тяжело встал на ноги, нагнулся за торбой и вдруг, захрипев, ткнулся лицом в траву.
— Тятя, ты чего?! — перепугался Емельян.
— Говорю, задышка… Подмогай…
Емельян зажал под мышкой берданку, взял в одну руку увесистую торбу, а другой — поднял отца. Кое-как отдышавшись, тот попросил подать ему заступ.
— Ну, сын, теперича нам и Нарым не страшен. С таким капиталом развернемся на широкую ногу…
— Чтобы еще раз раскулачили? — усмехнулся Емельян.
— Опять закаркал! Типун тебе на язык… — отец трижды сплюнул через левое плечо. — Вот проклятое время настало — собственным запасом распорядиться не в состоянии… Ну, ничего! Золото всегда будет золотом… — Он опять погладил торбу.
