Участковый инспектор Кротов проводил вечер под старым письменным столом. Над головой сверкали стопки бумаг и листовки с знаками ПДД, а рядом раскладывался таинственный мир документов, где каждая скрепка хранила собственную историю жизни или смерти.
Нанимались на нее обычно парни из близлежащих к Томску сел. Когда флот становился на зимний отстой, матросы разъезжались по своим семьям. Хоботишкину уезжать было некуда. Поэтому он приспособился каждую зиму переводиться из матросов в конюхи на Томскую пристань.
Шло время, а страх перед расплатой не покидал Емельяна. В разных потайных местах он то зарывал торбу, то доставал ее и прятал в чемодане. Каждый год менял квартиры, стараясь устраиваться на жилье к пожилым, немощным людям. Осенью 1938 года Хоботишкин снял угловую холодную комнатку у престарелого адвоката Акулича в одном из домов, расположенных на территории пристанской конюшни.
В один из вечеров только что начавшегося 1939 года, когда Емельян разносил сено лошадям по кормушкам, его вдруг кто-то крепко взял за воротник и хрипло сказал:
— Щас, сморчок, секир-башку сделаю…
В богато разодетом мужчине Хоботишкин не сразу узнал «Губанова», а когда сообразил, в чьих лапах оказался, стал горячо предлагать тому деньги.
— Не стрекочи, лягаш! Ныне я фартовый. Могу кредитными бумажками твой гроб обклеить. Мне для полного счастья теперь не хватает только вот такой игрушечки… — Губанов, выставив указательный палец, изобразил револьвер. — Сможешь, сморчок, такую пу-пушечку стибрить у своих корешей-лягашей?.
— Смогу, — торопливо сказал Емельян.
Этим же вечером Хоботишкин передал «Губанову» жарковский наган, оставив себе револьвер Колоскова, на котором не было дарственной надписи. Емельяну думалось, что, завладев оружием, рецидивист сразу уберется от Снежковой, а тот как ни в чем не бывало закатил со своей разгульной подругой пир горой и с пьяных глаз буквально на другой день ухлопал выстрелом в упор шкодливую до наглости кошку Акулича."
"Жить в одном городе с таким безрассудным знакомым Хоботишкину показалось страшнее, чем сидеть на пороховой бочке во время пожара.
