В таинственном мироздании Арваров, пугающая неизвестность и буйная энергия природы стимулируют самые сильные чувства — в особенности, робость перед чудесом и неуместным величием. События первого тома начинаются на родном кладбище, где будущий жрец испытывает страх от неизвестного, как ребенка получает прививку от оспы — но смертельную ядовитую звезду надежды и тьмы....
Космомысл приблизился к слабеющему грифону и узрел стрелу, пронзившую его насквозь. Судя по узкому кованому наконечнику и оперению, это была ромейская короткая стрела, выпущенная из малого лука, коими вооружались мореходы.
– Прости, брат, – сказал он птице. – Не внял тебе, пока ты не принес эту стрелу."
"Орел затворил бельмами тускнеющие глаза, качнулся и опрокинулся в ладью. Космомысл поднял его, выдернул стрелу и в тот же миг над головой взбили другие крылья, торжествующий, насмешливый и картавый крик вороны пронзил ветреное пространство.
– Всем к кораблю! – сказал он и побежал вперед, на ходу выдергивая меч Краснозоры, с которым не расставался.
Все оружие и доспехи были на хорсе, ватага шла лишь с топорами и теслами. На опушке леса она на минуту встала, высматривая даль: рассвет еще едва обозначился на востоке и западная часть острова вместе с океаном лежала в серой мгле, накрытая ночными низкими тучами, и виделись только очертания утеса, с которого прыгнул Уветич.
Космомысл первым достиг берега, а отставшая ватага, бегущая за ним со всех ног, вдруг стала замедлять ход, словно увязая в земле.
Спущенного на воду и стоящего несколько дней на двух якорях хорса не было. Длинные волны катились по пустому заливу и, выплескиваясь на отмель, почти бесшумно откатывались назад. И напрасно взоры варягов рыскали вдоль берегов, устремляясь в мглистую даль океана: весь окоем был чист и необитаем, как остров.
Только шлюпки по-прежнему стояли на мелководье, слегка вздымаясь на прибойной волне.
Космомысл отступил от кромки берега и встал, сложив руки на рукояти меча. И только сейчас увидел, как утренний ветер треплет пустое полотнище паруса, в который завернули и обвязали веревками тело, приготовив к погребению.
Поверить, что усопшего нет, было труднее, чем в исчезновение корабля, ибо тогда пришлось бы поверить в бессмертие Уветича.
