И эта хромота… Ответила:
Она не предложила мне чая, потому что с ней никакой чай не соединялся – она, что ли, воду на керосинке стала бы кипятить? Но ведь даже сесть не предложила. Королева. Я стоял и смотрел на нее. Представлял счастье соединения с ней. Не счастье – что-то другое, с такой не может быть счастья, может быть разве что сладость боли. Она была особенной, и эта особенность привлекала. Всех. Недаром даже звероподобные гэпэушники охотились за ней в лечебной части. Солистки ансамблей народного танца их уже не заводили. Им, сволочам, хотелось нематериального.
В ту лагерную ночь, когда все ушли, она пришла ко мне. Приковыляла. Приползла. Она тоже меня тогда в Питере запомнила и здесь узнала. Села на мою кровать, а потом легла, потому что сидеть не могла. Я гладил ее руки. Гладил волосы – в запекшейся крови, жесткие, как проволока. Молча. Я уже знал, что с ней надо молчать. Но наши прикосновения были глубже слов. Под утро она прижалась губами к моему уху:
Я хотел ей ответить, но она закрыла мне рот ладонью:
– Иначе меня бы уже не было.
Ладонь ее пахла лекарствами.
Лежа рядом со мной, она была Анастасией. Когда она ушла, я понял, что гэпэушника – убью. Мне стало легко, и я заснул.
Вчера со мной связались из Смольного. Сказали, что нас с Иннокентием приглашает к себе губернатор. Поскольку вопрос о квартире Иннокентия решался на уровне губернатора, я ответил, что попрошу Иннокентия приехать.
Я позвонил ему. Он не имел ничего против. И вообще отнесся к этому очень спокойно.
Сегодня мы приехали к двенадцати. Нам пришлось подождать, губернатор с кем-то встречался. Когда нас пригласили в комнату для приемов, там уже находились журналисты. Собеседников усадили на кресла у круглого стола.
Губернатор произнес по бумажке несколько фраз. Ни одной из них я не могу сейчас вспомнить – кроме последней. В ней говорилось, что Иннокентий как никто другой должен понимать разницу между демократией и диктатурой.
Иннокентий поблагодарил. Как я понимаю, большего не требовалось, но он решил ответить. Почему, собственно, нет?
Сказал Иннокентий, что удельный уровень зла примерно одинаков во все эпохи. Просто зло принимает разные формы. Иногда оно представлено анархией и преступностью, а иногда властью. Он, долгожитель, видел и то, и другое.
Губернатор подумал и спросил, как Иннокентий себя чувствует.
Вчера мне позвонили из какой-то партии и предложили в нее вступить. Я изобразил колебание.
