На ней супруг мой выглядел гораздо увереннее, чем прежде. Это мне пришло в голову во время конференции, в этом я утвердилась, просматривая ее в вечернем повторе. Пересказывать ее нет смысла: она вся опубликована в “Вечерке”.
Смотрел вечером большую пресс-конференцию Иннокентия.
Он сидел на фоне рекламного щита. Это придавало происходящему в высшей степени коммерческий вид.
Иннокентий стал увереннее в себе. Отвечал спокойно.
Пальцы его крутили карандаш. Позже Настя мне сказала, что карандаш (хорошо, не мороженую морковь) принесла овощная пиар-служба. Для создания образа уверенности. Вот Насте, думаю, такой не нужен.
Когда ему всё объяснили, он всё равно не стал смеяться. С полной серьезностью стал рассуждать о том, что в ограниченной ответственности Родины нет ничего плохого. Каждый-де должен отвечать за себя. Только личная ответственность может быть неограниченной.
А потом сказал, что бессмысленно винить в своих бедах государство. И историю – бессмысленно. Винить можно только себя.
Корреспонденты приуныли. Один спросил:
– Разве вы не вините государство в том, что попали в лагерь? Что вас превратили в глыбу льда? Что ваша жизнь стала сущим наказанием – неизвестно за что?
– Наказания неизвестно за что не бывает, – ответил Иннокентий. – Нужно лишь подумать, и ответ обязательно найдется.
Интересная логика. Странным образом совпадает с логикой ГПУ. Там помогали найти ответ.
Да, пока мы не жили вместе, Настя была немного другой. Но было бы странно сохранять стиль наших прежних отношений, когда обстоятельства нашего общения изменились. Мы, например, видим теперь друг друга голыми, и что – пользоваться нам прежними словами? Просто этого этапа у нас с Анастасией не было, иначе она, я думаю, тоже бы изменилась. И пора уже прекратить сравнивать Настю с Анастасией. Настя – сама по себе, она не овечка Долли и не копия бабушки – совершенно отдельный человек. Почему же я меряю ее чужой мерой?
Ночью я проснулась от тихого как бы скуления. Включив ночник, поняла, что это Платоша. Он плакал во сне, и лицо его было мокрым от слез. Он пытался что-то произнести, но рта при этом не открывал, а голос был почему-то тонким, почти детским. Оттого и казалось, что он скулил. Лицо с закрытыми глазами обычно невыразительно, а тут было столько горя… Не лицо – трагическая маска, отразившая то, что он пережил там, в прошлой жизни. Будить? Не будить? Хотелось сейчас же прервать этот мутный сон, но побоялась, что так будет только хуже.
