Автор
Bad Therapy explores a troubling trend where therapy sessions for children are being conducted in inappropriate settings like schools and playgrounds, raising serious ethical questions about the mental health of our youth. This book uncovers the hidden dangers lurking behind good intentions, revealing how well-meaning interventions can backfire, leading to potential harm rather than healing.
Когда они встречаются снова, то проверяют, как идут дела в жизни друг друга; их культуры поощряют эту человечность и порядочность. Это учит их вкладываться друг в друга. Если бы вы встретились с ними, не зная ничего, вы бы заподозрили, что те, кто только что встретился, дружат уже много лет.
Все это когда-то обеспечивали семьи и районы. У наших детей этого нет. У них нет стабильной сети связей, которые заботятся о них или действительно знают их. Наш постоянный акцент на уникальности наших детей укрепляет это чувство, что они должны быть заняты только собой.
Расширенная семья (да, эти люди)
У моего свекра, выросшего на калифорнийской скотоводческой ферме, есть смехотворная, волнующая традиция общения с внуками. За много лет до того, как внукам исполняется шестнадцать лет - когда им одиннадцать или двенадцать, - он отвозит каждого из них в отдаленный район и учит водить машину. С того момента, как моим сыновьям-близнецам исполнилось девять лет, я начал бояться их очереди за рулем.
"Я люблю своих сыновей и доверяю им самые разные вещи. Они регулярно устраняют всевозможные неполадки с компьютером в доме, а когда мне нужно, чтобы кто-то следовал указаниям и собрал торцевой столик, лучше их никого нет. Но я также знаю их, ну, целую вечность. Они регулярно нажимают на кнопки, не разобравшись, что эти кнопки делают. Они опрокидывают всевозможные стекла, а если видят педаль, то я очень сомневаюсь, что им можно доверять, чтобы они ее не растоптали.
Они могут пострадать. Они могли причинить вред другим. Риск был велик. Польза сомнительна. Деятельность незаконна.
Я отвечал за их безопасность. Позволить им управлять двухтонным автомобилем вместе с дедушкой казалось прямо противоположным решением. Они ни за что не сядут за руль.
Но однажды, когда я начала размышлять над этой книгой, на меня снизошло озарение: А что, если дело не во мне? Что, если мой комфорт был не единственным соображением, которое я принимала во внимание? Возможно ли, что, запрещая им общаться с дедушкой, я лишаю их чего-то большего?
Я вспомнил разговор с гарвардским психиатром Гарольдом Бурштайном, чьи родители пережили Холокост и спаслись из Лодзинского гетто, спрятавшись в канализационных трубах.
