— Да, вернее всего, и не придется переправлять, — прибавил он поспешно. — Чемодан полежит у меня, пока вы не вернетесь в полк…"
"Он замолчал. Со двора доносился голос доктора, который распоряжался, устраивая что-то в санитарной машине. Шофёр наливал воду в радиатор, готовясь к поездке. Лунин молчал и смотрел на Серова, чувствуя, что видит его уже последние мгновения. Тяжелый топот раздался на крыльце, и Лунин, скосив глаза, заметил через окошко Проскурякова и Ермакова, которые шли проститься с Серовым.
Вот и всё. Им больше уже не быть наедине.
И вдруг бинт, закрывавший губы Серова, зашевелился. Серов что-то старался сказать.
Лунин нагнулся к нему и услышал:
— Если придет письмо…
Лунин сразу понял, о каком письме он говорит. Если придет в конце концов письмо от той женщины…
— Я перешлю, перешлю, — сказал Лунин, кивая. — И вам перешлю и ей напишу.
Вошли Проскуряков с Ермаковым. Лунину не хотелось оставаться с Серовым при других, и он тихонько вышел на крыльцо. У санитарной машины уже собрались многие, чтобы проводить Серова. Все поглядывали на Лунина, но никто не заговорил с ним, так как всем было понятно его состояние.
Лунин услышал, как доктор в сенях сказал Проскурякову:
— Я не отнял, но это еще ничего не значит. Могут отнять в госпитале…
Они вышли, прошли мимо Лунина. Доктор раскрыл дверцу санитарной машины, заглянул внутрь, показал Проскурякову. Санитары вынесли Серова на носилках — закутанного, прямого, длинного, неподвижного. Лунин хотел еще раз увидеть его глаза, но глаза его были закрыты. Носилки с Серовым внесли в машину, доктор уселся рядом с ним, дверца захлопнулась, и машина покатила между двумя рядами изб.
— Майор, — сказал Проскуряков Лунину, — пойдем посмотрим, как живут ваши техники. А то приедут со знаменем — могут поинтересоваться.
— Есть! — ответил Лунин.
Теперь он один остался из всех рассохинцев и обязан был довести их дело до конца.
5
День был темный, хмурый; казалось, что всё еще утро, что вот-вот рассветет, но так и не рассвело даже к обеду, а после обеда стало еще темнее.
Ховрин сидел у себя в избе и писал, когда за окном у раздвоенной березы остановилась машина. Раздался стук шагов на крыльце, и в избу вошел Уваров.
Ховрин сразу всё понял.
— Уже? — спросил он, вставая.
Уваров был бледнее и сдержаннее, чем обычно.
— Надевайте шинель, — сказал он. — Поедемте со мной. Вам надо это видеть.
Он усадил Ховрина рядом с собой в машину, и они поехали.
— Вы знаете, кто привез полку новое знамя? — спросил Уваров.
— Командующий ВВС?
— Нет!
— Кто же?
— Жданов!
Впереди шла другая машина — большая, черная.
Белое поле аэродрома, окаймленное почти невидимым в сумерках лесом, казалось огромным и пустынным.