В Бальзам Авиценны влекутся духом унывные королевские брачные кровопролития и заботы о покойной сокровищах. Махмуд, затерявшийся в своем дворце Газни, теперь погружен в невероятную боль после жестокого побоев от любимой дамы. Эта книга кипит страстями и трагизмом жизни султана....
Ненадолго задержал в своей ладони руку Федора Андреевича и глухо сказал: – Берегите себя, голубчик. Знаете, береженого и Бог бережет. Ладно, езжайте, а мы тут вас ждать станем. Да Денисова-то слушайте, он худого не присоветует!
Услышав совет коменданта, хорунжий только весело оскалился и одним махом взлетел в седло. Поправил ремень шашки, разобрал поводья и нарочито грубовато пробасил:
– Долгие проводы – лишние слезы. Здоровьица вам, Петр Петрович!
Немного отъехав, Кутергин не выдержал и оглянулся – к воротам форта, светлея непокрытой седой головой, четко, как на параде, вышагивал комендант Тученков.
– Пошли, пошли! – Денисов слегка хлестнул плетью коней фон Требина и капитана. Резвые лошади сразу рванули рысью, нагоняя успевших уйти чуть не на версту казаков и повозку. – Не оглядывайся, капитан, не то путя не будет! – Хорунжий подмигнул и лихо сдвинул лохматую папаху набок.
Где-то среди растянувшихся по еще сумрачной степи всадников вдруг словно сама собой возникла песня. Казаки пели протяжно, слаженно, оттеняя каждое слово верно взятой нотой.
Соловей кукушку уговаривал-да,Полетим, кукушка, в теплые края-да.Мы совьем, кукушка, себе гнездышко-да,Выведем, кукушка, два детеныша-да,Тебе – кукушонка, а мне – соловья-да…Песня росла, ширилась, расцветала многоголосьем. Основную мелодию вел высокий чистый тенор, которому могли бы позавидовать многие профессиональные оперные певцы. Ему глухо и гулко вторили басы, а между ними красиво переливались подголоски, подхватывая слова, поднимая мелодию все выше и выше – к голубеющему небу.
Федор Андреевич заслушался, привычно покачиваясь в седле. Поручик фон Требин тоже притих, зачарованный пением, а Денисов ласково щурился и поглаживал окладистую бороду.
– Во как дишкантил, – с гордостью сказал он, когда песня кончилась. – Талант у шельмы!
– Кто же это? – изумился Кутергин.
– Да Кузьма Бессмертный!
Поручик недоверчиво хмыкнул, но тут казаки завели новую песню, и над просыпавшейся степью опять жаворонком взлетел знакомый голос Кузьмы.
– Пускай поют, – вздохнул хорунжий. – Жен и детишков в станицах оставили, а дорога дальняя. Вот душа и тоскует, наружу просится.
– Налегке пошли, – заметил поручик.
