В Бальзам Авиценны влекутся духом унывные королевские брачные кровопролития и заботы о покойной сокровищах. Махмуд, затерявшийся в своем дворце Газни, теперь погружен в невероятную боль после жестокого побоев от любимой дамы. Эта книга кипит страстями и трагизмом жизни султана....
– Хочешь – себе вези, хочешь – здесь живи!
Осоловевшие от кумыса и жирной обильной пищи аксакалы и племенные князьки не прислушивались к их тихой беседе. Фон Требин уже клевал носом, и лишь Денисов сидел как ни в чем не бывало и доброжелательно улыбался.
– Такие серьезные дела не решают в одночасье, – вяло отбивался Федор Андреевич.
Масымхан его не понял, и Матвею Ивановичу пришлось перевести.
– Зачем сразу? – Выслушав перевод, хозяин поднял руки ладонями вверх. – Мала-мала думай!
Он выбрал на блюде жирный кусок мяса с мозговой костью и подал его капитану.
– Смотрины устроили? – улыбнулся Кутергин и покачал головой.
– Любимую дочь сватает, – заметил хорунжий. – Он тут вроде царька. Породнитесь – и ему, и тебе хорошо.
– Какая же во мне корысть? – удивился капитан. – Я человек небогатый.
– Зато он богат, – бубнил Денисов. – Знаешь, что для него значит иметь зятя из самого Петербурга?
– Многа, ой, многа, – подтвердил Масымхан.
Федор Андреевич вспомнил жаркие, миндалевидные глаза Зейнаб, ее высокую грудь, маленькие ноги в сафьяновых сапожках, и сердце у него сладко заныло. Одеть ее в приличное европейское платье, сделать прическу, научить вести себя в обществе… Бог мой, а как она ходит, какая природная грация!
Тем временем в юрте появился старик с домброй. Он сел неподалеку от входа и ударил по струнам. Шум голосов утих. Кутергин сразу понял: перед аксакалами выступал незаурядный актер. На глазах зачарованных слушателей он превращался то в грозного владыку, то в юную девушку, то в могучего богатыря.
Очнулся он от громких криков: гости бурно выражали восторг пению старика.
– Спать увели, – объяснил Денисов. – Ты, я вижу, тоже притомился. Иди отдыхай, нукер проводит. Не сомневайся, здесь никто худого не сделает. А я еще с хозяином потолкую.
Масымхан встал, помог подняться Федору Андреевичу и почтительно проводил его до дверей. На улице уже стемнело, закат догорел, и над степью повисли яркие звезды. Кутергин пошел за нукером к юрте, специально поставленной для русских.
